Глуховский Дмитрий Алексеевич

Будущее

Дмитрий Глуховский

БУДУЩЕЕ

роман

Предисловие

Они будят меня поздно ночью.

- Вставай! Испытание!

Проснуться трудно. Сонная таблетка, которую я проглотил три часа назад, продолжает плыть, кружиться где-то во мне.

Мне она представляется каракатицей, которая, прыгнув мне в рот, выпустила в мою кровь чернильное облако.

Мне предстоит испытание, говорю я себе, чтобы проснуться. Испытание, которого я ждал столько лет, которое решит мою жизнь.

Но через мой оцепеневший мозг медленно течет кровь, настоянная на черном дурмане, и вместо того, чтобы встрепенуться, он рисует мне каракатицу, которая повисла за стеклом огромного аквариума и глядит на меня оттуда. Глаза у нее человеческие, светло-карие.

- Что снилось?

- Не помню.

Мне ничего не снилось: таблетка рассчитана на восемь часов пустого забытья. Таблетки дают на ночь каждому. Но есть те, кто их не пьет. Хитрит или боится. А мне с ними спокойнее.

Когда спишь в капсуле, лучше без снов. А в капсуле спишь всегда.

От снов случаются непроизвольные движения, пульс учащается, расход воздуха растет. Капсула – два метра длиной, полметра в ширину и пол – в высоту. Стенки мягкие, но в ней лучше все равно не дергаться. К тому же, у капсул есть уши, а те, кто спит без таблеток, болтают во сне. Нет, с таблетками надежней. Таблетка для сна, таблетка для безмятежности.

Выбираюсь из капсулы, и она скользит в свою круглую нишу. Как будто какое-то огромное существо втягивает высунутый язык, прикрывает пасть. А пастей этих у него тысяча – вся стена в крышках капсул. Сто рядом в длину, десять – в высоту. Шкаф с сотнями спящих людей. Так в историческом кино выглядят банковские ячейки.

Или морг.

Смешно.

Вообще, с таблетками раньше времени будить нельзя. Поездка на лифте в черноту должна длиться ровно восемь часов, и если лифт застрянет где-то на полпути между уровнями, выходить некуда. Руки – слабые, ноги – чужие. С чужими ногами мне будет непросто пройти испытание. И что со мной тогда будет? Просто исчезну?

Мы никогда не знаем, кто выдержал его, а кто провалил: и те, и другие навсегда пропадают из лагеря. Известно, что те, кто прошел испытание, выполняют наше предназначение, становятся тем, кем мы готовились стать, а остальные… Не знаю, что с ними происходит. Никто не говорит. И никто не спрашивает.

Просто твое место освободится. В твою капсулу переведут новичка. Дадут ему твой номер. Он будет вместо тебя в твоей десятке, за твоим столом, будет учиться в твоих группах с твоими однокашниками… Те, может, сначала потравят его, пока привыкнут, но недолго. Он-то ни в чем не виноват. Не он же тебя сожрал.

Просто в твоей жизни наступает новый этап. Потому что ты дорос.

А они остаются на старом.

- Волнуешься?

- Нет.

Если бы не таблетка, меня бы сейчас трясло от страха. Дорос – не значит, что готов. Никто не может быть уверен, что готов к испытанию, потому что никто не знает, в чем оно заключается. Но вместо того, чтобы думать о нем, я думаю об аквариуме. Я нырнул в аквариум к каракатице и теперь оттуда наблюдаю за своей жизнью. Вода густая и не пускает меня двигаться быстро; она мутная и видно через нее плохо.

И слышно все еле-еле, как и положено сквозь жидкость, как если, например, в бассейне выдохнуть из легких весь воздух, стать тяжелей воды, лечь на дно и пытаться вслушиваться в разговоры тех, кто находится снаружи. Интересно.

- О чем думаешь? – спрашивает вожатый.

- Ни о чем.

Рядом со мной стена выстреливает другим своим языком, и еще одним. Из капсул, ворочаясь, жмурясь, выбираются Семнадцатый и Сорок Пятый. Семнадцатый – огромный, почти двухметровый, с длинным лицом, в котором со всеми чертами перестарались. В своем чернильном полусне я представляю себе, что Семнадцатого вылепили из гипса. Начали лепить нос – получился слишком большим, и таким застыл. Пришлось рот прорезать под стать ему – но и тут перестарались, а переделывать поздно. Челюсть сделали тяжелой, чтобы рот уместился, а лоб – высоким, чтобы та не перевешивала. Пока в печали раздумывали, не переделать ли, Семнадцатый соскочил и поковылял, загребая своими ножищами. Криворукому дебилу, который лепил Семнадцатого, поставили незачет, а учитель зачерпнул оставшейся глины и сваял из нее Сорок Пятого – показал, как надо. Сорок Пятый идеален. Все пропорции у него, как у античных статуй в музеях. Рельефная мускулатура. Породистое лицо. Этого делали по учебнику. Только вот оказалось, что кое-как сляпанный гигант Семнадцатый наделен избыточной силой, хитрым умом и страстью жить, а в Сорок Пятого, в статное изваяние, забыли вдуть душу. Потом уже – постфактум – чтобы не выбрасывать – решили напичкать статую механизмами, моторчиками, а вместо души впаяли ей искусственный интеллект.

Поэтому с Семнадцатым можно дружить, а с Сорок Пятым – играть в шахматы. Получается, что от Сорок Пятого толку больше, потому что дружить в лагере ни с кем не рекомендуется. Лучше даже ни к кому и не привыкать.

Вожатый ставит меня к стене, справа от меня – Сорок Пятого, еще правей – Семнадцатого. По росту. С ростом у меня не очень.

Я медленно, чтобы не расплескать весь аквариум, поворачиваю голову вправо. Сорок Пятый уже готов, встречает мой взгляд. Отменная реакция. Он-то не пил таблеток. Глаза у него красные. Спросонья. Поверх его головы на меня глядит Семнадцатый. Он, думаю, вообще не спал.

- Говорят, они запирают пятерых выпускников в одной комнате, и выпускают только одного. Того, кто останется в живых, – с неуверенным смешком сообщает Семнадцатый.

- Кто говорит? – уточняет Сорок Пятый. Голос ровный, приятный, без особых примет, в нем не слышно человека. С обладателем такого голоса откровенничать страшно. И даже сплетничать не стоит.

- Говорят, они опускают человека в аквариум, где плавают каракатицы. Те выпускают свои чернила, и чернилами надо написать свое имя, – вставляю я серьезно.

- Нам не положено имен, – возражает Сорок Пятый.

Семнадцатый улыбается мне поверх его головы.

- Но ты же свое помнишь? – спрашиваю его я. – А то еще провалишь испытание.

- Ты несешь ересь, – спокойно говорит он. – И несмешную. Это должен быть тест на интеллект. Возможно, проходит действительно только один из пяти, но тут мне переживать нечего.

- Не вовремя ты научился переживать.

К нам подводят еще двоих.

Двести Двадцатый – рослый и мордатый, с короткими курчавыми волосами. Он весь взмок, под глазами – синяки. Его ставят между Семнадцатым и Сорок Пятым.

- Страшно? – мягко, неживым голосом бытового прибора спрашивает его Сорок Пятый.

- Да пошел ты! – огрызается тот.

Последний в пятерке – Пятьсот Третий. Мелкий, жилистый, весь перекрученный снаружи и изнутри, связанный из жгутов, злой и готовый ко всему.

Я слышал, они загоняют всех в одну комнату, – шепчет он. – А выпускают наружу только одного. Того, кто всех перегрызет.

Шепот у него жаркий, предвкушающий. Он тоже улыбается – но если Семнадцатый улыбался глупости такого испытания, то Пятьсот Третий радуется ему, как спортсмен.

- Страшно, – сам себе признается курчавый Двести Двадцатый.

Через несколько минут нам прикажут выдавливать друг другу глаза, или голосованием выбрать среди нас одного для казни, казнить его и выбирать следующего, или играть в крестики-нолики, или отказаться от бессмертия, или решать логические задачи, или совокупляться на полу. Ясное дело, им страшно.

А меня больше занимает каракатица с золотистыми человеческими глазами.

Вожатый выравнивает строй.

- Сегодня решится судьба каждого из вас, – говорит он скрипуче. – Вы пришли к нам, потому что вам больше было некуда идти. Потому что во всем остальном мире для вас больше не нашлось места. Лагерь принял вас, хотя никто тут ничем не был вам обязан. Лагерь – не государственное учреждение и не богадельня. И за все те годы, которые вас тут кормили, поили, учили, за тот кров, который вы получили – вы должны ему. Ваш долг не измерить деньгами. Поэтому отдавать его придется другим. Служением.

Все молчат, и даже я молчу. Возможно, слова вожатого будут единственным ключом к тому, чтобы выдержать.

- За эти годы вас научили многому. Но испытание – это не выпускной экзамен. Оно не для того, чтобы узнать, хорошо ли вы делали уроки. Испытание – проверка на зрелость. Проверка на вашу пригодность той службе, которой лучшие из вас посвятят себя.

- Скажите нам, чего ждать! – Двести Двадцатый дает петуха. – Вы должны были подготовить нас!

- К испытанию нельзя подготовить, – усмехается вожатый. – И повторю. Вам не должны ничего. В долгу – вы. Если сумеете выдержать – будете отдавать его всегда; не сумеете…

Он пожимает плечами. Его глаза посажены так глубоко, что в прорезях белой маски их почти не видно; кажется, что их там вообще нет. Двести Двадцатый вскидывает подбородок, хочет встретиться с вожатым взглядами – а вместо этого спотыкается и падает в колодец прорезей, в бездонные глазницы маски. Собирался спорить – и затыкается. Только бурчит себе что-то под нос.

- И поскольку лагерь не принадлежит государству, – убедившись, что Двести Двадцатый не заговорит, продолжает вожатый. – За вашу жизнь отвечаете только вы. Если что-то произойдет, все будет списано на несчастный случай. Это ясно?

Каждый из нас кивает.

- Идите за мной, – говорит вожатый.

И мы цепью следуем за ним – мимо рядов капсул-саркофагов, вмурованных в одну из гладких хромированных стен. Внутри спят те, кто пока не созрел для испытания. Перед нами раздвигаются бесшумно прозрачные двери.

Перед тем, как войти в прозрачные двери шлюза, я притрагиваюсь к крышке крайней из капсул.

- Это зачем? – настороженно спрашивает вожатый.

- Небось, дружок его… Жарились, а? – подмигивает Пятьсот Третий. – Прости-прощай, первая любовь…

- Я на таблетках безмятежности, – равнодушно отвечаю я ему. – Любовь это для таких зверьков, как ты.

- Кас-тра-ат… – шипит мне Пятьсот Третий.

- Заткнуться! – вожатый коротко замахивается и лепит ему пощечину. – Так в чем дело, Семьсот Семнадцатый?

- Еще не отошел от снотворного, – объясняю я. – Шатает… Схватился.

Вожатый поворачивает ко мне свои пустые глазницы. Смотреть в них неловко, хочется отвести взгляд; но наука врать учит всегда смотреть в глаза – спокойно, смаргивая не чаще раза в три секунды, но и не реже, чем раз в пять. В чем-в чем, а в этом искусстве я поднаторел. И пусть я не вижу его глаз, скорее всего, они там.

- Что ты чувствуешь? – почти тепло спрашивает вожатый.

Сейчас он считает, сколько раз я моргаю, следит за тем, даю ли я волю своим тикам, по вздыманию грудной клетки определяет частоту дыхания и сердцебиение.

- Ничего не чувствую, – отзываюсь я.

Он удовлетворенно треплет меня по плечу.

Ко мне оборачивается Сорок Пятый. Наверное, ничего – это именно то, что он чувствует всегда.

- Зря ты вчера снотворное пил, – почти отечески говорит мне вожатый сегодня. – Совсем ничего?

- Совсем, – повторяю я, вежливо улыбаясь.

И смотрю мимо него на грандиозный шкаф, стерильный, блестящий, в утробе которого хранятся, разложенные по ячейкам, сотни спящих людей.

Мне грустно.

Я вижу свой дом в последний раз.

Башня, в которой находится лагерь – это целый мир, и тем, кто тут живет, другого мира не дано. Мы знаем, что он есть, что он находится где-то за ее наружными стенами. Но мы не знаем, какие из стен башен – наружные, до того она велика. В ней гораздо больше места, чем может потребоваться среднему человеку, чтобы прожить всю свою жизнь.

Меня вдавливает в пол: лифт рвется вверх. Мне неизвестно, сколько всего уровней в башне – тот подъемник, которым было разрешено пользоваться нам, перемещался лишь между десятью этажами. Но, говорят, были и другие лифты – такие, что ныряли на десятки уровней вниз, и такие, что поднимались чуть ли не на сотню этажей выше нашего предела.

Двери разъезжаются, и мы попадаем в круглое шарообразное помещение. Его стены – экраны, на них – захватывающий дух горный пейзаж, возможно, сферическая трансляция живой картинки откуда-то с Гималаев. Не знаю, впрочем, не застроили ли еще Гималаи… Возможно, это многочасовая сферическая видеозапись, сделанная в Гималаях лет триста назад, и теперь зацикленная в бесконечность на этих экранах. Прямая трансляция из мира трехсотлетней давности.

Под стать и оформление: тот лифт, из которого мы вышли, как бы устроен в горной пещере. Пол помещения выглядит как круглая смотровая площадка. Напротив нас – еще один подъемник, якобы стеклянный, чья прозрачная шахта уходит в необозримую небесную перспективу. У лифта на небо нас ждет другой человек, впрочем, совершенно неотличимый от нашего вожатого.

- Пресвятая… – забывшись, восхищенно шепчет Двести Двадцатый и тут же спохватывается, надеясь, что его не слышали.

Но его слышали – я, Сорок Пятый и Пятьсот Третий. Я отворачиваюсь – мне все равно, во что верит Двести Двадцатый, как и все равно, мастурбирует ли он. Но Пятьсот Третий торжествует так, словно поймал Двести Двадцатого со спущенными штанами.

- Пресвятая кто? – громко интересуется он. – Кто Пресвятая, а, Два-Два-Ноль? Богородица, может?

- Заткнись, – краснеет Двести Двадцатый. – Или я…

- Правила не допускают служения устаревшим культам, – вмешивается Сорок Пятый. – Это пережиток.

Он любит правила. Человеку вообще свойственно любить, хотя это тоже пережиток.

- Может быть, рановато тебя выдвинули на испытание? – щерится, отскакивая, Пятьсот Третий.

- Заткнись, тварь! – Двести Двадцатый теряет самообладание, вцепляется Пятьсот Третьему в глотку. – Ты не смеешь!..

Семьдесят Первый оказывается между ними, раздирает их, уже слипшихся в единый ком, своими ручищами, расталкивает в стороны.

- Хватит! – басит он. – Сейчас нас всех из-за вас…

- Вожатый! – зовет Сорок Пятый. – Нарушение правил!

- Я тебя достану… – бешено хрипит Двести Двадцатый.

- Не успеешь… – шипит ему Пятьсот Третий. – Если испытание – это бой, я тебя…

Но вожатый, выведя нас на смотровую площадку, теряет к нам всякий интерес.

- Это больше не моя забота, – говорит он. – Теперь вами занимаются другие.

Он отступает в доставившую нас кабину и проваливается в ней на низшие уровни. Одновременно распахиваются двери лифта напротив – и из него выходит человек, неотличимый от нашего вожатого. На нем такая же маска и такое же трико.

От Сорок Пятого с его скучными доносами человек отмахивается, как от мухи. Стоило бы догадаться, что на небесах доносят и клевещут о чем-то поважней и позанимательнее.

- Вас ждут, – он жестом приглашает всех нас в лифт…

ГЛАВА 1

О ЛИФТАХ

Лифт – отличная штука, стараюсь убедить себя я.

Есть масса поводов восхищаться лифтами.

Путешествуя по горизонтали, всегда знаешь, куда попадешь. Перемещаясь по вертикали, можешь оказаться где угодно. Направлений вроде всего два – вверх и вниз, но ты никогда не знаешь, что увидишь, когда створки лифта раскроются. Бескрайние офисные опенспейсы – зоопарк с клерками, идиллическая пастораль с беззаботными пастушками, саранчовые фермы, ангар с одиноким дряхлым Нотр-Дамом, смрадные трущобы, в которых на одного человека приходится тридцать квадратных сантиметров жилья, бассейн на берегу Средиземного моря, или просто сплетение тесных сервисных коридоров. Одни уровни доступны для всех, на других лифты не открывают своих дверей случайным пассажирам, а о третьих не знает никто, кроме тех, кто проектировал башни.

Башни достаточно высоки, чтобы проткнуть облака, а корни, которыми они уходят в землю, еще длиннее. Христиане убеждают, что в башне, которая построена на месте Ватикана, есть лифты, курсирующие в Преисподнюю и обратно, а есть такие, что возят праведников прямо в рай. Я как-то прижал одного, спросил, зачем в такой безнадежной ситуации они продолжают оболванивать людей; тот затрепыхался, запищал что-то про метафоры для масс-маркета, мол, надо говорить с паствой на ее языке. Я, конечно, мог сломать этому трюкачу пальцы, чтобы ему было не так ловко креститься, и мне бы все сошло с рук, но я обошелся пинком под зад. Этих миссионеров даже жалко, в общем-то: впаривать бессмертие души в нынешние времена – дело обреченное. Душой же давно никто не пользуется! Христианский рай, должно быть, такая же унылая дыра, как Собор Парижской Богоматери: народу никого, и повсюду слой пыли с палец толщиной.

На двухкилометровую высоту скоростные лифты взлетают за минуту-другую. Для большинства этого времени как раз хватает, чтобы посмотреть рекламный ролик, поправить прическу или убедиться, что между зубов ничего не застряло. Большинство не обращает внимания ни на интерьер, ни на размер кабины. Большинство даже не отдает себе отчета в том, что лифт куда-то движется, хотя ускорение сдавливает и кишки, и извилины.

Согласно законам физики, оно должно было бы спрессовывать и проклятое время – хоть чуть-чуть. Но вместо этого каждый миг, который я провожу в кабине лифта, разбухает, распухает…

Я смотрю на часы в третий раз. Эта чертова минута никак не желает заканчиваться! Я ненавижу людей, которые восхищаются лифтами, и ненавижу людей, которые способны, как ни в чем ни бывало, разглядывать в кабинах свое отражение. Я ненавижу лифты и ненавижу того, кто их изобрел. Что за дьявольская идея – подвесить над бездной тесный ящик, запихнуть туда живого человека и предоставить ящику решать, сколько держать человека взаперти и когда выпускать его на свободу?!

Двери все никак не откроются; хуже того, кабина даже не собирается замедляться. Так высоко я, пожалуй, еще не забирался ни в одной башне.

Но на высоту я плевать хотел, с высотой у меня нет никаких проблем. Я готов стоять на одной ноге на вершине Эвереста, только бы меня выпустили из этого проклятого ящика.

Не надо думать об этом, иначе воздух кончится! Как я опять соскользнул в эти клейкие душные мысли? Я ведь так славно размышлял о заброшенном Нотр-Даме, об изумрудных тосканских холмах ранним летом… Закрыть глаза, вообразить себя среди высокой травы… Я стою в ней по пояс… Все по книжным рекомендациям… Вдох… Выдох… Сейчас успокоюсь… Сейчас…

Да откуда мне знать, каково это - стоять по пояс в долбаной траве?! Я никогда не видел ее ближе, чем с десятка шагов, и войти в нее точно бы не получилось…

Зачем я согласился забраться так высоко? Зачем принял приглашение?

Да можно ли считать, что меня пригласили? Когда живешь тараканьей фронтовой жизнью, бегаешь по траншеям щелей в полах и стенах, любой шум относишь на свой счет и замираешь, готовый быть раздавленным, но однажды выбираешься на свет и попадаешься, однако вместо того, чтобы хрустнуть и сгинуть, вдруг, крепко зажатый пальцами, взлетаешь куда-то вверх, где тебя собираются разглядывать – разве это приглашение?

Кабина все продолжает подниматься. Экран во всю стену показывает рекламу: размалеванная девка глотает таблетку счастья. Остальные стены – бежевые, мягкие, сделаны так, чтобы не нервировать пассажиров и чтобы не дать им размолотить себе голову в приступе паники; однозначно, восхищаться лифтами есть масса поводов!

Шипит вентиляция. Я чувствую, что взмок. На бежевый пружинящий пол падают капли. Горло не пропускает воздух, словно его сдавливает могучая механическая пятерня. Девка смотрит мне в глаза и улыбается. Остается тоненькое отверстие, через которое я еле втягиваю в себя достаточно кислорода, чтобы не потерять сознание. Бежевые стены медленно, почти незаметно сжимаются вокруг меня, норовя задавить.

Выпустите!

Ладонью я зажимаю девке ее улыбающийся красный рот. Ей, кажется, это даже нравится. Потом изображение пропадает и экран превращается в зеркало. Я гляжу на свое отражение. Улыбаюсь.

Разворачиваюсь, чтобы залепить кулаком по дверям.

И тут лифт останавливается.

Створки раздвигаются.

Стальные пальцы, пережавшие мне трахею, нехотя ослабляют хватку.

Я вываливаюсь из кабины в лобби. Пол выложен якобы камнем, стены отделаны якобы деревом. Освещение вечернее, за простой стойкой – загорелый благожелательный консьерж в свободной одежде. Никаких надписей, никакой охраны; те, кто имеет сюда доступ, знают, куда попали, и понимают, какую цену им придется заплатить за любой эксцесс.

Я собираюсь представиться, но консьерж дружелюбно отмахивается.

- Проходите-проходите! За моей стойкой – второй лифт.

- Еще один?!

- Он поднимет вас прямо на крышу, буквально пара секунд!

На крышу.

Никогда раньше не бывал на крышах. Жизнь проходит в боксах, как и должно. Иногда оказываешься снаружи – гонишься за кем-нибудь, случается всякое. Хорошего там мало, и делать там обычному человеку нечего. Но крыши – другое дело.

Я налепляю на себя учтивую улыбку – хорошо же она, наверное, смотрится на моей исполосованной, потной физиономии – и, собравшись, шагаю к потайному лифту. Никаких экранов, никакого управления. Набираю воздуха, ныряю внутрь. Пол – паркет из русского дерева, раритет. Забыв на секунду о своем страхе, я приседаю и ощупываю его. Это не композит, точно… Солидно.

Именно таким недоверчивым идиотом на корточках – промежуточная картинка известного рисунка на тему этапов превращения обезьяны в человека – меня и застает она, когда двери вдруг распахиваются. Она как будто и не удивлена тем, в какой позе я езжу на лифтах. Воспитание.

- Я…

- Я знаю, кто вы. Мой муж немного задерживается, он попросил меня вас развлечь. Считайте меня его авангардом. Я – Эллен.

- Пользуясь случаем… – не поднимаясь с колен, я улыбаюсь и целую ее руку.

- Кажется, вам немного жарко, – она забирает у меня свои пальцы.

Ее голос прохладен и ровен, а глаза скрыты за огромными круглыми стеклами темных очков. Широкие поля элегантной шляпы – коричневые и бежевые полосы концентрически чередуются – опускают на лицо вуаль тени. Мне видны только губы – вишневая помада – и композитно-идеальные зубы, ровные и кораллово-белые. Может быть, это обещание улыбки. Может, эпицентр поднимающегося урагана. А может, ей просто нравится, что одним полудвижением своих губ она умеет заставить мужчину строить щекочущие гипотезы. Это ведь власть, а власть нравится всем.

- Мне немного тесно, - признаюсь я.

- Так пойдемте, я покажу вам наш дом.

Я встаю и оказываюсь с ней одного роста, но мне кажется, что она продолжает смотреть на меня свысока из-за своих стекол. Она предлагает называть себя Эллен, но это все игры в демократию. Госпожа Шрейер, вот как мне следует к ней обращаться, учитывая, кто такой я и чьей супругой является она.

Понятия не имею, зачем я мог понадобиться ее мужу, и уж совсем не могу представить себе, к чему ему приглашать меня в свой дом. Я бы на его месте побрезговал.

Из светлой прихожей – створка лифтовой кабины притворяется обычной входной дверью – я попадаю в вереницу просторных комнат. Эллен идет чуть впереди, указывая дорогу, не оборачиваясь ко мне – и прекрасно. Потому что я пялюсь по сторонам, как последний деревенщина. Я бываю во всяких домах – моя служба, как некогда служба старухи с косой, не позволяет делать различий между бедными и богатыми. Но таких интерьеров мне не доводилось видеть нигде.

На господина Шрейера и его супругу приходится побольше жилой площади, чем на обитателей нескольких кварталов десятком-другим уровней ниже.

И не надо ползать на коленях, чтобы убедиться: все в доме – натуральное. Конечно, неплотно пригнанные и вытертые мореные доски пола и ленивые латунные вентиляторы под потолком, колониальная темно-коричневая мебель и отполированные пальцами дверные ручки – все это стилизация. Начинка у дома – сверхсовременная, но скрыта она за самой настоящей латунью и самой настоящей древесиной. С моей точки зрения – непрактично и неоправданно дорого; композит стоит в десятки раз меньше, и он-то вечен.

Тенистые комнаты, через которые неспешно шагает их хозяйка, стоят пустые. Прислуги нет; иной раз проявится из тени человеческий силуэт, но окажется скульптурой – то из покрытой белесым налетом патины зеленой бронзы, то из лакированного черного дерева. Доносится откуда-то тихая старинная музыка, и на ее волнах госпожа Шрейер гипнотизирующе покачивается, проплывая через свои бескрайние владения.

Платье на ней – простой прямоугольник из ткани кофейного цвета. Его плечи нарочито велики, ворот – слишком груб: просто круглая дыра. Обнажая сверху только шею – долгую, аристократическую – оно, увы, непроницаемо на всем ее стане, но вдруг заканчивается сразу на бедрах прямой, будто начерченной, линией. И за этой линией – тоже тень. Красота любит тень, и в тенях рождается соблазн.

Поворот, арка – и вдруг потолок пропадает.

Надо мной разверзается небо. Я застываю на пороге.

Черт! Я знал, что это произойдет, но все же не был к такому готов.

Она оборачивается, улыбается мне снисходительно.

- Неужели вам не случалось бывать на крышах?

Плебей, имеет в виду она.

- По работе мне гораздо чаще приходится торчать в трущобах, Эллен. Вам не случалось бывать в трущобах?

- Ах да… Ваша работа… Эрих говорит, вы убиваете людей?

Спросив, она словно и не ждет ответа – отворачивается и движется дальше, увлекая меня за собой. И я не отвечаю. Наконец переварив небо, я отдираю себя от дверного косяка – и понимаю, куда привез меня лифт.

В подлинный рай. Не в засахаренный христианский эрзац, а в мой персональный парадиз, которого я никогда не видел, но о котором, оказывается, всю жизнь мечтал.

Вокруг меня нет стен! Ни единой. Я стою на пороге большого бунгало, занимающего середину обширной песчаной поляны в сердце одичавшего тропического сада; в разные стороны отсюда проложены настилы дорожек, и ни у одной из них не видно конца. Фруктовые деревья и пальмы, неизвестные мне кусты с огромными сочными листьями, мягкая зеленая трава – вся растительность тут, хоть она и ярка по-пластиковому, несомненно, настоящая.

Я впервые черт знает за сколько времени чувствую, что мне дышится легко. Словно всю мою треклятую жизнь у меня на груди просидела какая-то грязная толстуха, придавливая ребра и отравляя мне дыхание, а теперь я ее свалил и наконец почувствовал свободу. Наверное, в последний раз нечто похожее я ощущал, когда прошел испытание и выбрался из интерната. Но когда это было…

Следуя по дощатому настилу за бронзовой надменной госпожой Шрейер, я открываю для себя место, которое должно было бы быть моим домом. Тропический остров – так выглядит резиденция ее мужа.

Искусственный – но об этом можно догадаться лишь по его геометрической идеальности. Это выверенный круг, метров пятьсот в сечении. Ровная кайма пляжа окольцовывает его.

Когда госпожа Шрейер выводит меня на пляж, моя выдержка наконец меня предает. Я нагибаюсь, зачерпываю горсть мельчайшего, нежного белого песка. Можно было бы подумать, что мы на атолле, затерянном где-нибудь в океанском безбрежии, если бы вместо пенистой водной кромки пляж не заканчивался прозрачной стеной. За ней – обрыв, а дальше, в десятке метров внизу – облака. Почти незаметная уже с нескольких шагов, стена поднимается вверх и превращается в огромный купол, накрывающий крышу целиком. Купол поделен на сектора, каждый из которых может сдвигаться, обнажая остров для солнца.

С одного края между пляжем и стеклянной стеной плещется синяя вода: небольшой бассейн старается быть для госпожи Шрейер куском океана. Прямо перед ним на песке стоят два шезлонга.

Она устраивается на одном из них.

- Обратите внимание, - говорит госпожа Шрейер. – Тучи всегда остаются внизу, поэтому у нас тут очень хорошо загорать.

Сам-то я видел солнце не раз, но знаю массу людей с нижних уровней, которые в отсутствие настоящего солнца научились обходиться нарисованным, и не меньше таких, которые как о чуде мечтали бы жить под его лучами. Но, видимо, когда долго соседствуешь с чудом, начинаешь от него скучать и пытаешься выдумать ему какое-то практическое применение. Что, солнце? Ах да, от него такой естественный загар…

Второй шезлонг явно принадлежит ее мужу; так и вижу, как они, небожители, вечерами созерцают с этого Олимпа мир, который считают своим.

Я опускаюсь в нескольких шагах от нее – сажусь прямо на песок – и вглядываюсь вдаль.

- Как вам у нас нравится? – покровительственно улыбается она.

Вокруг, сколько хватает глаз, расстилается клубящееся облачное море – а над ним парят сотни, тысячи летучих островов. Это крыши других башен, обиталища богатейших и могущественнейших – потому что в мире, свинченном из миллионов замкнутых пространств, составленном из ящиков, нет ничего дороже пространства открытого. Большинство крыш превращены в сады и лесные рощи. Видимо, проживая на небесах, их обитатели все же скучают по земле.

А там, где последние видимые летающие острова тают в дымке, мироздание схватывает кольцо горизонта. Я впервые вижу ту ничтожно тонкую линию, которая отделяет землю от неба. Когда выбираешься наружу на нижних или средних уровнях, перспектива всегда загромождена, и все, что видно между стволами башен – это другие башни, а если случится просвет и между ними, в нем уж точно не высмотреть ничего, кроме башен еще более далеких.

Вживую горизонт не слишком отличается от того, что нам показывают на настенных экранах. Конечно, внутри ты всегда знаешь, что перед тобой просто картинка или проекция, что настоящий горизонт – слишком ценный ресурс, что оригинал достается лишь тем, кто способен за него платить, а остальным хватит и реплики… Но ведь подлинник Гойи или Пикассо стараются заполучить единицы, а миллионам достаточно иметь репродукцию, миллиарды вообще не испытывают ни малейшей потребности ни в том, ни в другом, а десятки миллиардов даже не слышали таких имен.

Я зачерпываю горсть мелкого белого песка. Он такой нежный, что мне хочется приложиться к нему губами.

- Вы не отвечаете на мои вопросы, – делает мне замечание она.

- Простите. Что вы спрашивали?

Пока она прячется за стрекозиными окулярами своих очков, нет никакой возможности определить, действительно ли ей интересно мое мнение, или она просто исполнительно развлекает меня, как и распорядился ее муж.

Ее колени идеальны. Ее загорелые голени, оплетенные золотыми ремешками высоких сандалий, сияют отраженным сиянием солнца. Лак на ногтях – цвета слоновой кости. Пальцы грациозны, как побеги ивы.

- Как вам у нас?

У меня готов ответ.

Я, а не ты, я должен был бы родиться беспечным лоботрясом в этом райском саду, принимать солнечные лучи, как должное, не видеть стен, никогда не знать этого мерзкого, липкого страха, жить на воле, дышать полной грудью! А вместо этого… Я совершил одну-единственную ошибку – вылез не из той матери, и теперь всю свою бесконечную жизнь должен за нее расплачиваться!

Я молчу.

Из интерната я вынес один полезный рефлекс: мое лицо отучилось отображать какие-либо эмоции, кроме веселья. Показать страх значит проявить слабость, показать любовь значит проявить слабость, и показать гнев тоже значит проявить слабость. Когда другие не могут прочесть твои чувства, они не могут и спланировать следующий удар. А веселье отлично дезориентирует противника. Поэтому на все случаи жизни у меня улыбка. Если я не научился бы пользоваться ей, мимика у меня была бы как у паралитика.

- У вас тут похоже на огромные песочные часы, – я широко улыбаюсь госпоже Шрейер, просеивая белые крупинки и жмурясь на солнце, которое висит в зените, точно над стеклянным куполом.

- Вижу, для вас время все еще течет, – она, наверное, глядит на струящийся меж моих пальцев песок. – Для нас-то оно давно остановилось.

- О! Даже время бессильно перед богами.

- Но ведь это вы называете себя Бессмертными. Я-то как раз простой человек, из плоти и крови, – не слыша издевки, жеманно возражает она.

- Однако шансов умереть у меня куда больше, чем у вас, – замечаю я.

- Но вы же сами выбрали эту работу!

- Ошибаетесь, – улыбаюсь я. – Можно сказать, что работа выбрала меня.

- Значит, убивать – ваше призвание?

- Я никого не убиваю.

- А я слышала обратное.

- Они делают свой выбор сами. Я всегда следую правилам. Технически, я, конечно…

- Как скучно.

- Скучно?

- Я думала, вы убийца, а вы бюрократ.

Мне хочется сорвать с нее шляпу и намотать ее волосы на кулак.

- А вот сейчас вы смотрите на меня как убийца. Вы уверены, что всегда следуете правилам?

Она сгибает одну ногу в колене, тень захватывает больше места, воронка расширяется, теперь я на самом ее краю, сердце тянет, в груди вакуум, вот-вот ребра начнут проламываться внутрь… Как эта избалованная дрянь проделывает такое со мной?

- Правила снимают ответственность, – взвешенно произношу я.

- Боитесь ответственности? – она вздергивает бровь. – Неужели вам все же жаль всех этих бедолаг, которых вы…

- Послушайте, – говорю я. – Вам, наверное, никогда не приходило в голову, что в таких условиях, как вы, живет не все человечество? Вам, может быть, неизвестно, что пять квадратных метров на душу населения – норма даже на приличных уровнях? А вы помните, сколько стоит литр воды сверх нормы? А почем киловатт? Простые люди из плоти и крови ответят на этот вопрос, не задумываясь ни на секунду. И они знают, почему вода, энергия и пространство столько стоят. Из-за этих ваших бедолаг, которые, не присматривай мы за ними, окончательно обрушат и экономику, и наши башни. Включая и вашу башню из слоновой кости.

- Вы очень красноречивы для головореза, хотя я узнаю в вашем пламенном выступлении целые пассажи из выступлений моего мужа. Надеюсь, вы не забыли, что ваше будущее в его руках? – холодно интересуется она.

- С моей работой привыкаешь больше ценить настоящее.

- Ну да… Когда ежедневно воруешь будущее у других… Пресыщаешься им, видимо?

Я поднимаюсь со своего места. Сука господина Шрейера словно подобрала где-то в кабинете своего мужа пульт управления мной и теперь жмет на все кнопки подряд, пытаясь разобраться в моем устройстве. Так дело не пойдет.

- Что вы улыбаетесь? – ее голос звенит.

- Думаю, мне пора. Передайте господину Шрейеру, что…

- Вам опять жарко? Или тесно? А вы представьте себя на месте этих людей. Ведь вы караете их только за то…

- Я не могу оказаться на их месте!

- Ах да, этот ваш монашеский обет…

- Дело не в нем! Просто я понимаю, какую цену платим мы все просто из-за того, что кто-то не может сдержать себя! Я сам плачу эту цену! Я, а не вы!

- Не врите себе! Вы просто не можете понять этих людей, потому что вы – кастрат!

- Что?!

- Вам не нужны женщины! Вы заменяете их своими таблетками! Вы ничего не можете!

- Какого черта?! Все, с меня хватит! Честь имею…

- Вы ведь такой же, как он! Идейный импотент! Смейтесь, смейтесь! Вы знаете, что я говорю правду!

- Тебе нужно, чтобы я…

- Вы… Что?! Отпустите…

- Ты хочешь, чтобы…

- Отпусти! Тут везде наблюдение… Я… Не смей!

- Эллен! – рокочет в глубине сада вельветовый баритон. – Дорогая, где вы?

- Мы на пляже! – она не сразу успевает стряхнуть со своего голоса хрипотцу, и ей приходится через миг переговаривать все заново. – Мы тут, Эрих, на пляже!

Госпожа Шрейер оправляет смятое кофейное платье, и за секунду до того, как ее муж появляется из зарослей, успевает залепить мне пощечину – злую, настоящую. Теперь я ее заложник, говорю я себе в тупом безразличии. Чего мне ждать от этой суки? Отчего она так вдруг на меня взъярилась? Что вообще только что между нами произошло? Я так и не увидел ее глаз, хотя шляпа лежит, сброшенная, на песке.

- А… Вот вы где!

Он выглядит именно так, как его проекции в новостях. Безупречно. Совершенно. Как и полагается небожителю. Естественно: его жена именно потому богиня, что он сам – бог. Со времен римских патрициев такая красота и такое благородство черт возвращались на грешную землю только единожды – в Голливуд пятидесятых годов двадцатого века, чтобы потом снова исчезнуть на долгие столетия. И вот – новое их пришествие. И последнее, потому что Эрих Шрейер не умрет никогда.

- Эллен… Ты даже не предложила нашему гостю коктейли?

Я смотрю мимо нее – на песок: вокруг шезлонгов он вспахан, как арена для боя быков. Но господин Шрейер, похоже, редко глядит себе под ноги.

- Господин сенатор… – я склоняю голову.

В его зеленых глазах – начальственное благодушие, спокойная доброжелательность юберменша и здоровое энтомологическое любопытство. Похоже, он не обратил внимания ни на отброшенную шляпу, ни на следы на песке.

- Не надо этого… Обращайтесь ко мне по имени. Вы же у меня дома, а дома я – просто Эрих.

Теперь я киваю молча, не называя его никак.

- В конце концов, сенатор – это ведь просто одна из ролей, которые я играю, так? И не самая важная. Приходя домой, я выбираюсь из нее, как из делового костюма, и вешаю в прихожей. Мы все просто играем свои роли, и всем нам наши костюмы подчас натирают… Хе-хе…

- Простите, – не выдерживаю я. – Никак не могу вылезти из своего. Боюсь, это моя шкура.

- Это ничего. Шкуру всегда можно спустить, – Шрейер дружески подмигивает, подбирая брошенную шляпу. – Вы успели осмотреться в моих владениях?

- Нет… Мы тут разговорились с вашей супругой…

Госпожа Шрейер не смотрит на меня. Похоже, она еще не определилась, казнить ей меня или миловать. Глядеть в глаза тем, кого собираешься казнить – то еще удовольствие, вот она и перестраховывается.

- Ничем более ценным я и не владею, – смеется он, передавая ей полосатую шляпу. – Коктейли, Эллен. Мне – «За горизонт», а… вам?

- Текилу, – говорю я. – Нужно освежиться.

- О! Вечный напиток… Текилу, Эллен.

Она изображает покорный поклон.

Конечно, это знак особого внимания, как и то, что Шрейер попросил свою жену встретить меня. Внимания, которого я не заслужил – и не уверен, что хочу заслуживать. Я вообще противник жизни в кредит.

Приобретаешь нечто, что тебе принадлежать не должно, и расплачиваешься тем, что больше не принадлежишь сам себе. Идиотская концепция.

- Вы выглядите несколько усталым, – сообщает мне господин Шрейер. – Слишком долго к нам добирались?

Это он говорит про лифты. Читал мой личный файл. Тратил время.

- Сейчас пройдет, – я опрокидываю дабл-шот текилы.

Кислый желтый огонь, расплавленный янтарь, наждаком по глотке. Чудесно. Вкус странный. Не похоже на синтетику.

Протягивает мне кусок лимона. Любезничает. Лимон стоит дороже текилы. Я качаю головой. Для тех, кто не любит огонь и наждак, есть коктейль «За горизонт» и прочие сласти.

- Вы читали мой личный файл? – трещины на моих губах жжет спиртом. Я облизываю их, чтобы щипало подольше. – Польщен.

- Положение обязывает, – разводит руками Шрейер. – Вы же знаете, Бессмертные находятся под моей неформальной опекой.

- Неформальной, – киваю я. – Только вчера вот слышал в новостях, как вы нас называли бешеными псами.

Эллен поворачивает свои окуляры в мою сторону.

- Меня иногда упрекают в беспринципности, – подмигивает мне Шрейер. – Но у меня есть железный принцип: говорить каждому то, что он хочет от меня услышать.

Весельчак.

- Не каждому, – возражает госпожа Шрейер.

- Я о политике, любовь моя, – лучезарно улыбается ей господин Шрейер. – В политике иначе не выжить. Но семья – единственная тихая гавань, в которой мы можем побыть сами собой. Где, как не в семье, мы можем и должны быть искренны?

- Звучит прекрасно, – произносит она.

- Тогда, с твоего позволения, любовь моя, я продолжу, – мурлычет он. – Так вот. Люди, которые верят новостям, также хотят верить тому, что государство заботится о них. Но, расскажи мы им, как именно государство о них заботится – они не поверят. Все, что они хотят услышать – «Не волнуйтесь, у нас все под контролем, в том числе и Бессмертные».

- Эти сорвавшиеся с цепи штурмовики, – цитирую я.

- При этом люди сами предпочтут не знать, как именно мы контролируем Бессмертных. Они просто хотят, чтобы я их успокоил. Чтобы я заверил их, что в современной Европе с ее вековыми устоями демократии и почитания прав человека Бессмертные – просто вынужденное, временное, уродливое явление.

- Вы умеете внушить уверенность в завтрашнем дне, – я слышу, как во мне открывается шлюз, сливая текилу прямо в кровь. – Знаете, мы ведь тоже смотрим новости. И слышим в них от вас, что Бессмертные – погромщики, с которыми давно пора покончить.

- Но на деле мы даем вам полный карт-бланш, так?

- И объявляете, что мы совершенно неуправляемы.

- Вы же понимаете… Наше государство основано на принципах гуманности! Право каждого на жизнь свято, как и право на бессмертие! Европа отказалась от смертной казни столетия назад, и мы никогда не вернемся к ней, ни под каким предлогом!

- А вот теперь я снова узнаю того другого вас, из новостей.

- Я не думал, что вы так наивны. С вашей работой…

- Наивен? Знаете… Просто c нашей работой часто хочется поговорить с людьми из новостей, которые макают нас в дерьмо. И вот – редкий случай.

- Не думаю, что вам удастся со мной поссориться, - Шрейер усмехается. – Помните? Я же всегда говорю людям то, что они хотят от меня услышать.

- И что, по вашему, хочу услышать я?

Шрейер втягивает свой фосфоресцирующий пижонский коктейль – через соломинку, из шарообразного бокала, который нельзя поставить, не опустошив.

- В вашем файле значится, что вы исполнительны и честолюбивы. Что проявляете инициативу. Что вы правильно мотивированы. Приводятся примеры вашего поведения при операциях. Все выглядит очень неплохо. Выглядит так, словно вас ждет большое будущее. Но продвижение по служебной лестнице у вас будто бы застопорилось.

Уверен, что в моем файле про меня есть немало и такого, о чем господин Шрейер предпочитает не упоминать – возможно, пока не упоминать.

- Поэтому, предполагаю, вам хотелось бы услышать о повышении.

Я кусаю щеку; молчу, стараясь не выдать себя.

- А так как всегда следую своему принципу, - опять эта дружеская улыбка, - то и говорить с вами собираюсь об этом.

- Почему вы?.. Назначения в компетенции командующего фаланги. Разве не он…

- Конечно, он! Конечно, старина Риккардо. Назначает он! А я просто разговариваю. – Шрейер машет рукой. – Вы сейчас правая рука командира звена. Так? Вас рекомендуют повысить до командира бригады.

- Десять звеньев? В моем распоряжении? Рекомендует кто?

Кровь с текилой стучится мне в голову. Это повышение через две ступени. Я выпрямляю спину. Я чуть не нагнул его жену и не разбил морду ему самому. Чудесно.

- Рекомендуют, – кивает господин Шрейер.

Командовать бригадой значит перестать самому месить сапогами человеческие судьбы. Командовать бригадой значит наконец поквитаться с парой персонажей. Но главное, это значит выбраться из моей гнусной халупы в жилище попросторней… Ума не приложу, кто там может меня рекомендовать.

- Я этого не заслужил, – слова даются мне тяжело.

- Вы думаете, что вы заслужили это давным-давно, – говорит господин Шрейер. – Еще текилы? Вы выглядите несколько рассредоточенно.

- Не понимаю, к чему эти ритуальные танцы, – мне все сложнее держать себя в руках.

- Ну да… Вы же штурмовик, а не дипломат, – усмехается Шрейер. – Ладно, урежем прелюдию. Эллен, иди в дом.

Она не сопротивляется, на прощание вручая мне еще один дабл-шот. Шрейер провожает ее странным взглядом. Улыбка отклеилась и слетела с его губ, и на какой-то миг он забывает надеть на свое красивое лицо другое выражение. Долю секунды я вижу его настоящим – пустым. Но, обращаясь ко мне, он снова весь словно лучится.

- Раз вы смотрите новости, фамилия Рокамора вам должна быть знакома?

- Активист Партии жизни, – киваю я. – Один из руководителей…

- Террорист, – поправляет меня Шрейер.

- Десять лет в розыске…

- Мы его нашли.

- Арестовали?

- Нет! Нет, конечно. Вообразите себе: полицейская операция, куча камер, он мужественно сдается, чтобы избежать кровопролития, назавтра он во всех новостях. Начинается процесс, мы вынуждены сделать его открытым, все самые чудовищные болтуны подряжаются защищать его бесплатно, просто чтобы покрасоваться, он использует суд как трибуну, становится звездой… Ощущение, что я переел на ночь и вижу кошмар. А у вас?

Я пожимаю плечами.

- У меня ощущение, что мне собираются всучить пожизненный кредит.

- А кредиты вы не любите, – подхватывает Шрейер. – Так сказано в вашем файле. Но это не кредит, не переживайте. Оплата вперед.

- Боюсь, мне с вами не расплатиться.

- Со мной? Ваш долг – не перед каким-то сенатором. Ваш долг – перед обществом. Перед Европой. Рокамора и его люди пытаются подорвать устои нашей государственности. Сломать хрупкий баланс… Обрушить башню европейской цивилизации. Но мы еще можем нанести превентивный удар. Вы можете.

- Я? Каким образом?..

- Система оповещения выявила его. Его подруга беременна. Он находится вместе с ней. Декларировать, судя по всему, они ничего не собираются. Отличный шанс для вас попробовать себя в качестве звеньевого.

- Хорошо, – я размышляю. – Но что мы можем сделать по нашей линии? Даже если он сделает выбор… Обычная нейтрализация. После укола он проживет еще несколько лет, возможно, десять или пятнадцать…

- Это если все пойдет по правилам. Но когда загоняешь такого крупного зверя, надо готовиться к сюрпризам. Операция опасная, сами понимаете. Может случиться все, что угодно!

Шрейер кладет руку на мое плечо.

- Вы же меня понимаете? Дело щепетильное… Подруга на четвертом месяце… Обстановка напряженная, он сам не свой… Внезапное вторжение звена Бессмертных… Он отважно бросается защищать возлюбленную… Хаос… Не поймешь уже, как все и случилось. А свидетелей, кроме самих Бессмертных, не осталось.

- Но ведь то же самое может сделать и полиция, разве нет?

- Полиция? Представляете себе скандал? Хуже – только повесить этого гада в тюремной камере. А Бессмертные – другое дело.

- Совершенно неуправляемые, – киваю я.

- Погромщики, с которыми давно пора покончить, – он прикладывается к бокалу. – Что скажете?

- Я не убийца, что бы вы там ни говорили про меня своей жене.

- Поразительное дело, – мурлычет он благодушно. – Я так внимательно разбирал ваш файл. Про вашу принципиальность там ни слова. Возможно, это что-то новое. Я дополню его сам.

- Будете дополнять, назовите это «чистоплотностью», – я смотрю ему в глаза.

- Пожалуй, даже «чистоплюйством».

- Бессмертные должны следовать кодексу.

- Рядовые Бессмертные. Простые правила – для простых людей. Те, кто командуют, должны проявлять гибкость и инициативу. И те, кто хотел бы командовать.

- А его подругу? Ее тоже?..

- Девчонку? Да, конечно. Иначе ваша версия событий может оказаться под вопросом.

- Я должен принять решение сейчас?

- Нет, у вас есть в запасе пара дней. Но хочу сказать вам: у нас есть и другой кандидат на повышение.

Его молчание столь красноречиво, что я поддаюсь.

- Кто это?

- Ну-ну… Не ревнуйте! Вы, может быть, помните его под личным номером. Пятьсот один.

Я улыбаюсь. Жизненно важный рефлекс. Пятьсот Первый. Я или он.

- Здорово, что у вас такие приятные воспоминания об этом человеке, – улыбается в ответ Шрейер. – Должно быть, в детстве нам все кажется гораздо более приятным, чем оно является в действительности.

- Я возьмусь за это дело, – говорю я.

- Ну и прекрасно, – он не удивлен. – Хорошо, что я нашел в вас человека, с которым можно говорить по существу и начистоту. Такую искренность я позволяю себе не со всеми. Еще текилы?

- Давайте.

Он сам отходит к переносному пляжному бару, плещет мне из початой бутылки в квадратный стакан для виски огня на два пальца. Через открытую секцию купола на остров залетает прохладный ветер, ерошит сочно-зеленые кроны. Солнце начинает скатываться в тартарары. Голова моя схвачена обручем.

- Знаете, – говорит мне господин Шрейер, передавая мне бокал. – Вечная жизнь и бессмертие – это ведь не одно и то же. Вечная жизнь – тут, – он притрагивается к своей груди. – А бессмертие – здесь, – его палец касается виска. – Вечная жизнь, – он кривится, – включена в базовый соцпакет. А бессмертие доступно только избранным. И думаю… Думаю, вы бы могли достичь его.

- Достичь? Разве я не уже один из Бессмертных? – шучу я.

- Разница такая же, как между человеком и животным, – он вдруг снова являет мне свое пустое лицо. – Очевидная человеку и неочевидная животному.

- Значит, мне еще предстоит эволюция?

- Само собой ничего не происходит, – возражает Шрейер. – Животное из себя надо вытравливать. Вы, кстати, не принимаете таблетки безмятежности?

- После интерната – нет.

- Очень зря, – добродушно укоряет меня он. – Ничто так не поднимает человека над собой, как они. Советую попробовать снова. Ну что ж… На брудершафт?

Мы чокаемся.

- За твое развитие! – Шрейер высасывает все содержимое своего шара до дна, опускает его на песок. – Спасибо, что пришел.

- Спасибо, что пригласили, – улыбаюсь я.

Когда бог ласково говорит с мясником, для последнего это скорей означает грядущее заклание, чем приглашение в апостолы. И кто, как не мясник, сам играющий в бога со скотиной, должен бы это понимать.

Глава 2. В гробу

Выпустите!

Тесно! Плечи упираются в стенки. Ноги почти достают до края. Я могу только лежать. Стоит мне попытаться сесть, как я бьюсь лбом о крышку, которая нависает совсем близко от моего лица. Толкаю ее обеими руками, резко – кулаки вязнут в пористой упругой массе – обивке капсулы, в которой я заперт.

Два метра в длину, пятьдесят сантиметров в ширину и пятьдесят – в глубину. Где-то за головой мягко шипит клапан вентиляции. Стоит подумать, что будет, если он выйдет из строя, как меня стискивает удушье.

Мне надо вырваться отсюда! Я же могу пропустить… Пропустить…

Движением шурупа или червя я переворачиваюсь со спины на живот. В который раз пытаюсь встать на четвереньки, чтобы выдавить крышку хребтом. Но полуметра высоты не хватает на то, чтобы распрямить колени и локти.

Идут мои третьи сутки в этом гробу. Капсула должна была открыться еще два дня назад, но кто-то вывел ее из строя.

Внутри стоит черная темнота. Корпус из прочного композита душит любые звуки. Мне не слышно ничего из того, что творится снаружи, а там никогда не услышат моих криков. И нельзя кричать, иначе перестанет хватать воздуха. Его втекает сюда столько, сколько нужно, чтобы насытить ровно дышащего спящего человека. Нельзя кричать…

Надо выровнять дыхание. Успокоиться. Собраться с мыслями!

- - Выпустите меня отсюда!!! – ору я.

Голод уже заглох. Очень хотелось есть вечером первого дня и весь второй. Во сне я ел. Батончики из кузнечиков – хрустящие, солоноватые, великолепные. Стейк в красном соке. В жизни мы видим стейки ровно раз в год, в праздники. Спроси меня, какой у стейка вкус, как он пахнет, я никогда не смогу не то что описать его, но и самому себе вообразить. А во сне он был совсем настоящий, нежный и живой, горячий. Я съел свою порцию, и мне дали добавку. Потом отнял у Пятьдесят Пятого и его кусок.

Вчера я думал, что сдохну с голода.

А сегодня мне снилось, что я ищу воду. Кран с водой. Бассейн. Стакан воды. Теперь мне не надо ничего другого. Я готов дать добровольное согласие на то, чтобы остаток дней провести в этом тесном ящике, если только меня будут регулярно поить. Язык распух, глаза сохнут. Высохшие глаза видят высохшие сны.

Я жалею, что три дня назад не догадался пить свою мочу. Я подумал об этом слишком поздно, когда она уже иссякла. Астронавты пьют свою мочу по пути к дальним звездам. Они фильтруют ее, конечно, и называют это ресайклинг, но сути дела это не меняет.

Почему я так уверен, что пошел уже третий день? На самом деле, понятия не имею, сколько часов прошло. Когда черно и глухо, время замирает. Я отмеряю его своими снами, потому что больше нечем. Убиваю его, разговаривая вслух сам с собой, пока не перестаю быть уверенным, что человек, с которым я говорю – это я.

Человек не может вынести без воды больше трех суток. Если бы прошло больше времени, я бы уже был мертв.

- - Вы что, хотите, чтобы я умер?! – кричу я.

Может быть, хотят. Я не знаю, чего они хотят.

Или я уже мертв? Наверное, в посмертии все точно так: непроглядная тьма, ватная тишина, бесконечность. Я умер и сам не заметил этого. Мертвый… Я кусаю себя за руку, чтобы отогнать липкое наваждение.

Я не хочу умирать. Умирать – глупо.

Но еще больше я боюсь, что, запертый кем-то в капсуле, я не узнаю, что пришел мой черед пройти испытание. Так и не смогу попытать удачи, воспользоваться шансом преодолеть испытание и вырваться из лагеря…

Страшно остаться в лагере навечно. Навсегда застрять в этом проклятом герметичном коконе, из которого невозможно сбежать.

Мой гроб – один из тысячи, вмурованных в стены огромной хромированной спальни. Дверцы, дверцы, дверцы – сто рядов вдоль, десять вверх. В старинных видео так выглядят банковские ячейки. Или морг. И то, и другое теперь упразднено.

Глава 3. О лагере

Разумеется, я хотел сбежать отсюда. Вырваться наружу! Среди нас нет такого, кто не строил бы такие планы – по-детски отчаянные. И нет такого, кому это удалось бы. Дело не в неприступных стенах, не в безжалостной охране, не в показательных казнях тех, кто пытался совершить побег.

Просто бежать некуда.

Потому что нет никакого снаружи, а есть только одно сплошное внутри.

Лагерь – закрытое, запечатанное помещение. Три этажа, соединенные тремя лифтами. На каждом этаже – кольцевые коридоры, заполненные негаснущим белым светом, и одинаковые стеклянные двери. Пятьсот тридцать четыре шага в каждом коридоре. Двадцать дверей на первом этаже, тридцать на втором и двадцать одна на третьем.

Тридцать шесть стандартных, безликих классов. В каждом установлены двадцать пять стульев и проектор. Все учебные пособия проецируются: глобусы, цепи ДНК, черепа неандертальцев. В лагере нет места для всего этого хлама, говорят вожатые. Единственное пособие, к которому можно прикоснуться, это оружие.

Пятнадцать бойцовских рингов, оборудованных стоками в полу и системами наблюдения, выйти из которых можно только через двойной буфер с детекторами возбуждения и опасных предметов.

Склад воспитанников, огромная голая комната со стенами из зеркального железа, с тысячей номерных дверец. За ними – выдвигающиеся саркофаги, в которых хранятся спящие люди. Номера, которыми мы обозначены и которыми называем друг друга – это не наши имена. Это номера гробов, в которые нас распределили. Если по какой-то причине воспитанника переводят в другую капсулу, его номер меняется. Логично.

Столовая – полностью автоматическая. Пакет с порцией появляется из очка в твоем столике, туда же сгребаешь объедки. И пакеты, и столики – индивидуальные, и каждый сидит лицом к стене. Рационально: без разговоров на еду уходит меньше времени, и циркуляция воспитанников в столовой идет нужным темпом. Так нам объяснили, уточнив, что больше этот вопрос задавать нельзя. Как и все остальные вопросы.

Десять воспитательных комнат, оборудованных стоками в пол.

Склад вожатых. Пять туалетов. Баня. Лазарет. Видеозал. Единственное место, где можно забыть, что ты в лагере.

Я знаю, что находится за каждой из дверей. Ни одна из них не ведет наружу. Я сотню раз нажимал самые причудливые комбинации из трех кнопок в каждом из лифтов – они не везут никуда, кроме наших трех этажей. Мы находимся словно внутри яйца. И нет другого способа покинуть его, кроме как созреть и вылупиться.

Пройти испытание.

Вожатые говорят нам, что за пределами лагеря есть мир – огромный и удивительный. Но доказательств этому нет: все стены лагеря – слепые, ни в коридорах, ни в комнатах нет ни единого окна; о том, что окна бывают, я узнал из плоского старого видео, которое показывают нам иногда.

Гораздо убедительней кажутся слухи, распускаемые Тридцать Восьмым – о том, что лагерь на самом деле – автономный бункер, который погребен в скальной породе на километровой глубине. Четыреста Шестьдесят Первый как-то спорить, доказывая, что лагерь – космический корабль, отправленный к созвездию Тау Кита. На них, конечно, донесли, и обоих вызывали по очереди в воспитательные комнаты, а после акта воспитания положили на две недели в лазарет. Так что теперь за границами лагеря остался лишь прекрасный безграничный мир. А я был бы готов и на километровую штольню в скалах, лишь бы убраться отсюда.

Но что-то там, за внешними стенами, все же есть, и не только потому что тем, кто утверждает обратное, ломают ключицы. Откуда-то появляются ведь в лагере новые воспитанники, принимая гробы и называясь номерами исчезнувших. И куда-то уходят те, кто сумел преодолеть испытание.

Жаль только, мы не знаем, какая из стен – внешняя. Иначе кто-нибудь ее бы давно уже прогрыз.

***

- Так что же, – спрашивает она меня. – Это правда, что вы убиваете людей?

Ее голос прохладен и ровен, а глаза скрыты за огромными круглыми стеклами темных очков. Широкие поля элегантной шляпы – синие и бежевые полосы концентрически чередуются – опускают на лицо вуаль тени. Мне видны только разомкнутые губы – вишневая помада – и композитно идеальные зубы, ровные и кораллово-белые. Может быть, это обещание улыбки. Может, эпицентр рождающегося урагана. А может, ей просто нравится, что одним полудвижением своих губ она умеет заставить мужчину забыть, о чем он думал до того, как их увидел, и приняться строить щекочущие гипотезы. Это ведь власть, а власть нравится всем.

Через черные линзы она может изучать меня спокойно, не боясь быть раскрытой. В ее круглых стрекозиных окулярах я вижу только себя. Пользуясь случаем, поправляю прическу. Молчу.

- А вы себя любите, - замечает она.

- Скажем так: я успел к себе привыкнуть.

- Много вам потребовалось на это времени? – я не слышу ни малейшей заинтересованности, хотя она спрашивает меня об интимном: о моем возрасте.

Платье на ней – простой прямоугольник из кремовой ткани. Его плечи нарочито велики, ворот – слишком груб: просто круглая дыра. Обнажая сверху только шею – долгую, аристократическую, загорелую – увы, оно непроницаемо на всем ее стане, но вдруг заканчивается сразу на бедрах прямой, будто по линейке вычерченной линией. И за этой линией – тоже тень. Красота любит тень, и соблазн рождается в тенях.

Ее колени идеальны. Ее коричневые голени, оплетенные золотыми ремешками высоких сандалий, сияют отраженным сиянием солнца. Лак на ногтях – цвета слоновой кости. Пальцы грациозны, как побеги ивы.

Я вижу ее всю, хотя безотрывно гляжусь в зеркала ее очков. На мне самом очков нет: нуль была бы мне цена, если бы мне приходилось всегда прятать свои мысли и намерения за черным стеклом. Я давно научился превращать в стекляшки свои собственные глаза. Они ведь – просто оптический прибор, не слишком удобный, хотя для наших целей и пригодный. Если с ним разобраться, можно научиться и другим фокусам, например смотреть собеседнику в переносицу, а тем временем рассматривать все вокруг. Ты обволакиваешь его взглядом, но он этого ни за что не почувствует.

- Прекратите меня разглядывать, – требует она. – И отвечайте на мои вопросы.

- Может быть, мы ровесники, – говорю я, силясь пробиться к ней через стекло.

- Вряд ли, – ее вишневые губы не производят ни единого движения сверх необходимости. – Однако спасибо.

- Ваш муж задерживается?

- Считайте меня его авангардом. Мой муж послал меня вперед себя, чтобы сделать ваше ожидание не таким мучительным. Но, кажется, я не справляюсь. Миссия провалена. Я, пожалуй, пойду.

Она поднимается с шезлонга – легко, решительно – и чуть наклоняет голову, прощаясь.

- Зеркало в уборной. Если захотите поглядеться, а моих очков не будет рядом…

Все же сработало; туше. Обида лучше равнодушия. Она – уже чувство, первый толчок маятника. Сдвинутый с места, он теперь колеблется, и его можно направить в противоположную сторону. Обратным полюсом обиды с легкостью может стать любовный интерес. Ведь уязвлено самолюбие, а прореху на любви себя к себе можно заплатать любовью к себе другого.

- Надеюсь, при следующей нашей встрече они по-прежнему будут на вас.

Она должна уже уйти, но медлит.

- А что насчет первого моего вопроса? Я так и не получила на него ответа. Не хотелось бы утруждать вас отдельной встречей только ради одного «да» или одного «нет».

Она замерла – ждет, чтобы я парировал; сама раскрылась для моего укола. Только ради одного «да»… Губы отомкнуты… Внутри сладко тянет… Тень…

Нет, нет. Это наверняка ложный выпад, ловушка. На мой ответ – самый естественный и самый примитивный – у нее наверняка уже заготовлена насмешка. Насмешка – отличный антидот и страху, и страсти. Она хочет высмеять меня и тем отделаться от меня навсегда.

- Я их не убиваю.

- А я слышала обратное.

- Они делают свой выбор сами. Я всегда следую правилам. Технически, я, конечно…

- Как скучно.

- Скучно?

- Я думала, вы убийца, а вы бюрократ.

Мне хочется сорвать с нее шляпу и намотать ее волосы на кулак.

- А вот сейчас вы смотрите на меня как убийца. Вы уверены, что всегда следуете правилам?

Я делаю шаг к ней; она не шелохнется, и я вдруг оказываюсь куда ближе к ее очкам и к ее губам, чем предполагал оказаться. Мой лоб почти касается полей ее шляпы – каблуки ее сандалий уравнивают нас.

Она улыбается.

- Немного рискованно приближаться на такое расстояние к жене человека, от которого зависит ваше будущее, не считаете?

- С моей работой учишься больше ценить настоящее.

Я делаю еще шаг. Маленький, но и его достаточно…

- Ну да… Когда ежедневно воруешь будущее у других…

Ее голос звенит; я не понимаю – смех это или ненависть.

Я беру ее за кисть, сжимаю ее сильно. Не понимаю, хочу ли я сделать ей приятно или больно. Зачем-то тяну ее за руку вниз.

- Больно, – шепчет она.

- Александрина! – рокочет у меня за спиной мужской голос. – Ты встретила нашего гостя?

Я освобождаю ее, но шаг назад делает она, а не я. Возможно, для нее будущее – бесконечная перспектива. Вечностью, ясно, рисковать не следует. А для меня это день-два. Ставка небольшая, можно играть ва-банк. И свое прошлое, если было бы можно, я бы тоже разменял на фишки. Было бы можно, я бы его и пропил.

Оборачиваюсь.

Он выглядит именно так, как его проекции в новостях. Безупречно. Совершенно. Как и полагается небожителю. Естественно: его жена именно потому богиня, что он сам – бог. Со времен римских патрициев такая красота и такое благородство черт возвращались на грешную землю только единожды – в Голливуд пятидесятых годов двадцатого века, чтобы потом снова исчезнуть на долгие столетия. И вот – новое их пришествие. И последнее, потому что Иоахим Шрадер не умрет никогда.

- Господин министр, – я сдержанно киваю.

- Не надо этого… Обращайтесь ко мне по имени. Вы же у меня дома, а дома я – просто Иоахим. И давайте «на ты»?

Теперь я киваю молча, не называя его никак. Когда бог ласково говорит с мясником, для последнего это скорей означает грядущее заклание, чем приглашение в апостолы. И кто, как не мясник, сам играющий в бога со скотиной, должен бы это понимать.

- В конце концов, министр – это ведь просто роль, которую я сейчас играю, так? Приходя домой, я выбираюсь из нее, как из делового костюма, и вешаю в прихожей. Мы все просто играем свои роли, а всем нам наши костюмы подчас натирают… Хе-хе…

- Простите, – не выдерживаю я. – Никак не могу вылезти из своего. Боюсь, это шкура.

Министр добродушно улыбается мне, он умеет оценить и шутку, и дерзость.

- Это ничего. Шкуру всегда можно спустить, – Шрадер дружески подмигивает. – Вы успели осмотреться в моих владениях?

- Нет… Мы тут разговорились с вашей супругой…

- Ничем более ценным я и не владею, – смеется он. – Александрина, приготовишь нам коктейли?

Конечно, это знак особого внимания, как и то, что Шрадер попросил свою жену встретить меня. Внимания, которого я не заслужил – и не уверен, что хочу заслуживать. Я вообще противник жизни в кредит. Приобретаешь нечто, что тебе принадлежать не должно, и расплачиваешься тем, что больше не принадлежишь сам себе. Идиотская концепция.

Потом берут кредит, чтобы погасить кредит, взятый раньше. В мире, где все бесконечно перекредитовываются, уже непонятно, кто – чья собственность. Все заложено и перезаложено сотню раз. А с моей службой хочется хоть иногда чувствовать, что я сам себе хозяин. Поэтому я плачу по счетам сразу. Если не в состоянии расплатиться, значит, не покупаю. И дружбу министра я себе позволить однозначно не могу.

Однако я послушно следую за гостеприимным Шрадером, и не только из вежливости и соображений субординации. Тут больше любопытство: мне раньше никогда не приходилось бывать на крышах.

Резиденция министра – тропический остров, что-то около километра в сечении, почти целиком захваченный одичавшим садом. Фруктовые деревья и пальмы, неизвестные мне кусты с огромными сочными листьями, мягкая ярко-зеленая трава – несомненно, живая – по которой проложены настилы дорожек, уводящих в чащу, к просторному деревянному бунгало. Через дом я сюда и попал. Конечно, неплотно пригнанные и вытертые мореные доски пола и ленивые латунные вентиляторы под потолком, колониальная темно-коричневая мебель и отполированные пальцами дверные ручки – все это стилизация. На самом деле начинка у дома – сверхсовременная, и лифт находится именно тут, в прохладной сумеречной прихожей.

Остров геометрически идеален – это выверенный круг. Ровная кайма пляжа окольцовывает его. Когда министр выводит меня сюда, моя выдержка меня предает. Я нагибаюсь, зачерпываю горсть мельчайшего, нежного белого песка. Можно было бы подумать, что мы на атолле, затерянном где-нибудь в океанском безбрежии, если бы вместо пенистой водной кромки пляж не заканчивался прозрачной стеной. За ней – обрыв, а дальше, в десятке метров внизу – облака. Почти незаметная уже с нескольких шагов, стена поднимается вверх и превращается в огромный купол, накрывающий остров целиком.

- Как вы видите, облака остаются внизу, – говорит министр. – Поэтому тут хорошо загорать.

Я растираю на ладони песчинки, смотрю на небо, стараясь, чтобы мои глаза оставались стеклянными и не выдавали меня. Странное чувство. Когда смотришь вверх снизу, кажется: если поднимешься на крыши, станешь ближе к небу, ощутимому и плотному. А поднявшись, выясняешь, что оно недостижимо.

Над клубящимся облачным морем, которое расстилается вокруг, парят сотни летучих островов – крыши других башен. Большинство превращено в сады, согласно моде. Видимо, проживая на небесах, их обитатели все же скучают по земле.

- Ну, как вам у нас? – покровительственно улыбается он.

- Похоже на огромные песочные часы, – я улыбаюсь в ответ, просеивая белые крупинки и жмурясь на солнце, которое висит в зените, точно над стеклянным куполом.

- Вижу, для вас время все еще течет, – он глядит на струящийся меж моих пальцев песок. – Для нас-то оно давно остановилось.

- Коктейли, - слышу я голос Александрины.

Моя ладонь пустеет. Я отряхиваю руку о штаны и разгибаюсь.

- У вас тут настоящая утопия, - признаюсь я.

- Вся Европа – настоящая утопия, - разводит руками Шрадер. – Вы следите за новостями из России?

- Я, к сожалению, довольно занят по службе, так что… – отвечаю я (ища глазами свое отражение в ее черных очках)

- Один из моих знакомых, физик, убежден, что человеческое счастье – такое же нарушение естественного природного равновесия, как и несчастье. Что счастливых и несчастных людей в мире должно быть одинаково – по тому же принципу, что на каждую частицу материи во Вселенной приходится частица антиматерии; иначе невозможен баланс мироздания, иначе невозможен покой системы. Он говорит, что есть народы, которые своими бедами платят за процветание других народов. И русские своей нескончаемой антиутопией платят за нашу многовековую утопию, хе-хе…

В моей системе координат русских не существует. Но то, что каждая минута чьего-то блаженства оплачена минутой чьего-то страдания – факт. Я сам работаю кассиром.

- У каждой утопии есть задворки, - говорю я ему.

- О да, охотно верю, - смеется он. – Но министрам показывают только фасады.

Я молчу, пропуская ход.

Смотрю на небо: вживую оно не слишком отличается от того, что показывают на потолочных проекциях во внутренних помещениях башен. Конечно, ты знаешь, что видишь над собой просто проекцию, что настоящее небо над головой – слишком ценный ресурс, что оригинал достается лишь тем, кто способен за него платить, а остальным положена реплика… Ну и что. Подлинник Гойи или Пикассо стараются заполучить единицы, миллионам достаточно иметь репродукцию, миллиарды вообще не испытывают ни малейшей потребности ни в одном, ни в другом, десятки миллиардов даже не знают о существовании обоих. Так и небо.

И все же оно гипнотизирует.

- О чем вы думаете? – тормошит он меня.

- Пытаюсь понять, зачем вы меня вызвали.

- Вызвал! Послушай, Александрина, а? Я вас пригласил. Пригласил познакомиться.

- Зачем?

- Из любопытства. Мне интересны такие люди, как вы.

- Таких людей, как я, сто двадцать миллиардов в одной Европе. Вы принимаете по одному в день? Я понимаю, что вы не ограничены во времени, и все же…

Александрина втягивает коктейль через трубочку, переливающуюся разными цветами. Выпускает ее, прикусывает нижнюю губу.

- Меня восхищает ваша несгибаемость, - говорит Шрадер. – Мы получаем отчеты обо всех операциях, которые проводят Бессмертные. Вы неизменно предстаете героем.

- Героизмом это точно назвать нельзя, - возражаю я.

Александрина чуть заметно кивает.

- Герой – тот, кто беззаветно служит обществу, для кого интересы Европы значат больше, чем собственная жизнь.

- А в новостях вы всегда называете Бессмертных погромщиками, с которыми пора покончить.

- Но на деле мы же даем вам полный карт-бланш!

- И объявляете, что Бессмертные совершенно неуправляемы.

- Вы же понимаете… Наше государство основано на принципах гуманности! Право каждого на жизнь свято, как и право на бессмертие! Европа отказалась от смертной казни столетия назад, и мы никогда не вернемся к ней ни под каким предлогом!

- А вот теперь я снова узнаю того другого вас, из новостей.

- Я не думал, что вы так наивны. С вашей работой…

Александрина, кажется, потеряв интерес к нашему разговору, передвигает шезлонг, чтобы догнать уползающее солнце, и разворачивает его к нам спиной. Отчего-то меня это злит.

- Я вовсе не наивен. Просто – с нашей работой – часто хочется поговорить с людьми из новостей, которые макают нас в дерьмо. И вот – редкий случай.

Шрадер смотрит на меня изучающе, долго. Улыбка отклеилась и слетела с его губ, и на какой-то миг  он забывает надеть на свое красивое лицо другое выражение. Долю секунды я вижу его настоящим – пустым. Потом он хмурится.

- Ладно. Вы же штурмовик, а не дипломат. Нечего ждать от вас реверансов.

- Это именно то, чего я прошу. Перейти от ритуальных танцев к делу.

- Идите к черту! Я действительно вас ценю. Вы же прекрасно понимаете, в чем дело: то, чем занимаются Бессмертные, необходимо обществу. Необходимо государству. Но открыто поддерживать ваши меры мы не можем. Потому что они…

- Варварские. В новостях вы так говорите.

- Слишком неоднозначные. Для общественного мнения. Пока. Мы готовим его… Постепенно… Но…

- Господин министр, - я ставлю пустой бокал на столик. – Я варвар и я штурмовик. Я не понимаю, как здесь оказался. Тут у вас рай, а меня, по всем прикидкам, в рай пустить не должны.

- В вашем файле говорится, что вы не верите в бога.

- У вас там есть полный список всего, во что я не верю? Не думаю, что вам хватило терпения дочитать его до конца.

- Вас рекомендовали к повышению, - вдруг обрывает меня он. – Предлагают сделать вас командиром звена. Перевести под ваше начало десять бригад. Я хотел провести личное собеседование, прежде чем одобрить назначение.

Тут я наконец затыкаюсь. Потом подбираю свой бокал, взбалтываю подтаявший лед и опрокидываю содержимое в себя.

- Уверен, что я произвел отличное впечатление.

- Вы произвели впечатление человека грубого, излишне прямого и несклонного к компромиссам, - говорит министр.

- Я могу идти?

- Но первое впечатление может быть обманчиво.

Александрина снимает шляпу, бросает ее в траву как фрисби. На секунду я вижу прядь ее волос – медовую, тяжелую – она показывается из-за спинки шезлонга.

- Сделаем так. У вас будет еще одна операция. В зависимости от ее результатов…

- Не думал, что вы лично курируете операции.

- Эта – особенная. Ее исход очень важен для общественного спокойствия. Человек, на которого поступил сигнал – активист Партии Жизни.

- Террорист. Почему вам не привлечь полицию?

- Активист… Для нас он – активист. Полиция будет вынуждена арестовать его. Потом будет суд; процесс, наверняка, придется делать публичным. А таким, как он, только и нужна трибуна.

- Не понимаю. Допустим, мы нейтрализуем его по нашей линии… Мы ведь не имеем права арестовывать его, только сделать укол. И кто знает, сколько лет он еще проживет после этого укола.

- Это если все пройдет по правилам. Но может случиться что угодно, так? Дело щепетильное… Беременная подруга… Внезапное вторжение бригады Бессмертных… Он отважно бросается защищать возлюбленную… Хаос… Не поймешь уже, как все и случилось. А свидетелей не осталось, кроме Бессмертных…

- Но ведь то же самое может сделать и полиция, разве нет?

- Полиция? Представляете себе скандал? Хуже – только повесить этого гада в тюремной камере. А Бессмертные – другое дело.

- Совершенно неуправляемые, – киваю я.

- Погромщики, с которыми давно пора покончить, – улыбается он. – Что скажете?

- По крайней мере, я разобрался, зачем вы водили меня на пляж под ручку и поили коктейлями. Теперь мне спокойней.

- Я вас не принуждаю ни к чему. Можете оставаться в своей бригаде. Единственная просьба – молчать о нашем разговоре.

- Это в моих собственных интересах, – киваю я. – А то ведь и не поймешь, как все случилось. Хаос…

- Операция состоится через два дня. Я жду вашего решения завтра. Александрина, ты проводишь нашего гостя?

ОТРЫВОК 4 – Купальня

Брызги!

Взрыв смеха – девичьего, чистого, звонкого. Совсем рядом. В моей чаше, где я хотел спрятаться ото всех – и надеялся быть обнаруженным. Еще фонтан. Я молчу, терплю, притворяюсь спящим.

Шепот – решают, двинуться ли дальше, вниз по каскадам, или остаться тут. Второй голос – мужской. Обсуждают меня. Девушка хихикает.

Я подглядываю, стараясь не выдать себя.

По трубе ко мне в бассейн примчались двое. У парня оливковая кожа, глаза цвета анодированного алюминия, руки дискобола и смоляной чуб; девушка – черная, точеная. Обритая головка с удивительным изяществом посажена на высокую шею. Затылок как раз уместился бы в мою ладонь. Худые плечики. Груди-яблоки. Сквозь дрожащую воду – мускулистый живот и узкие бедра – колеблются, мерещатся, словно их только вот-вот отлили из эбонитового композита и они еще не успели принять окончательную форму.

Они прижимаются к бортику с моей стороны чаши, хотя противоположная никем не занята. Я решаю: они так сделали, чтобы я не мог за ними наблюдать. И хорошо. Не собираюсь подсматривать… Думаю даже сплавиться дальше, оставив их наедине, но… Остаюсь. Зажмуриваюсь снова.

Незаметно растворяю в морской воде минуту своей жизни, потом еще одну. Ничего сложного: теплая соленая вода может разъесть бесконечно много времени. Именно поэтому все купальни заполнены круглые сутки, несмотря на свою дороговизну.

Снова смех негритяночки – но теперь он звучит иначе: приглушенно, смущенно. Шлепки по воде – шуточная борьба. Всхлип. Вскрик. Тишина.

Мне неспокойно, и я открываю глаза.

По воде плывет кусочек материи, топ ее купальника – неприлично-алый, и алым цветом возбужденно пульсирует чаша. Тряпица подплывает к устью трубы, задерживается на секунду, будто на краю водопада – и уносится вниз.

Хозяйка не замечает его потери. Распятая, прижатая своим другом к борту бассейна, она медленно открывается ему. Я вижу, как ее сведенные плечи постепенно расслабляются, отступают назад, как она принимает его натиск. Бурлит вода. Всплывают еще кусочки ткани. Он разворачивает ее спиной – и зачем-то лицом ко мне. Глаза у нее полуприкрыты, затуманены. Сахар зубов сквозь вывернутые африканские губы. Ах… Сахар…

Я сначала судорожно ищу ее взгляда, а когда наконец вылавливаю его, смущаюсь. Оливковый Аполлон подталкивает ее ко мне – с налаживающимся ритмом. Ей не за что держаться, и она оказывается все ближе ко мне; мне нужно было бы уйти, но я остаюсь, сердце бьется.

Теперь она заглядывает мне в глаза – хочет установить связь. Зрачки блуждают, она смотрит на мои губы… Я отворачиваюсь.

- - Ну… – шепчет она. – Ну пожалуйста… Ну…

Толчок… Толчок… Она в шажке от меня. Слишком близко, чтобы не соскользнуть… Я на самом краю… Тянется ко мне… Вытягивает свою шейку… Не может дотянуться.

- - Ну…

Я уступаю. Распечатываю губы. Встречаю ее.

Она пахнет фруктовой жвачкой. Губы у нее мягкие, как мочка уха. Еще чуть, и я пропал.

И тут откуда-то сверху доносится визг. Отчаянный, истошный – я таких никогда не слышал, кроме как, разве, на работе. Он распарывает живую ткань музыки купален, и она уже не может срастись обратно. А сразу вслед за этим визгом – еще один, а потом целый хор испуганных вскриков.

Наше трио распадается. Негритянка растерянно жмется к дискоболу, я вглядываюсь вверх, в загадочную возню, которая разворачивается над нашими головами, в одном из бассейнов. Люди пихают друг друга, что-то кричат – но слов не разобрать. Потом выбрасывают в трубу что-то темное, грузное – и оно медленно съезжает в чашу уровнем ниже. Через секунду тех, кто блаженствовал в ней, заражает паника. Сцена повторяется: женские вопли, возгласы отвращения, кутерьма. Потом мельтешащие тела вдруг застывают словно парализованные.

Там происходит что-то странное и страшное, и я никак не могу понять, в чем дело. Кажется, будто в бассейн попало какое омерзительное фантастическое животное, монстр, что оно медленно спускается по трубам к нам, по пути заражая безумием всех, кто на него взглянет.

Новый всплеск шумной борьбы – и нечто покидает бурлящую чашу, ползет дальше. На секунду мне кажется, что это человек… Но вот движение… Оно вяло плюхается в бассейн над нами, ныряет под воду и под водой остается. Что это может быть? Оболочка чаши мерцает темно-синим, она почти непроницаема, и мне опять не удается понять, что же такое спускается к нам. Даже находящиеся там люди не сразу осознают, что видят перед собой. Притрагиваются к нему…

- Господи… Это же…

- Убери это! Убери это отсюда!

- Да это же…

- Не трогай его! Пожалуйста! Не надо!

- Что делать? Что с этим делать?!

- Убери! Не надо его тут!

Наконец странное создание выпихивают из чаши, и оно неспешно приближается к нашей. Я загораживаю спиной бритую девчонку и ее дискобола; они совсем растеряны, но парень хорохорится. Что бы там ни ползло к нам, я подготовлен к встрече лучше них обоих.

- Черт…

У меня наконец получается толком рассмотреть его. Тяжелый тугой мешок, голова болтается, будто чужая и пришитая, конечности противоестественно вывернуты, то загребают, то вроде бы цепляются, словом, творят, что вздумается – каждая независима. Не удивительно, что он сеет вокруг себя такую панику.

Это мертвец.

И вот он втаскивается в мой бассейн – ныряет с головой, лицом вниз, и сидит под водой. Его руки зависают на уровне груди и, словно привязанные к нитям циркулирующих через купальни потоков, чуть заметно пошевеливаются: туда-сюда, туда-сюда. Кажется, что это он дирижирует бездушным хором купален. Глаза у него открыты.

- - Что это? – ошарашенно бормочет дискобол. – Он что…

- - Он умер? Он умер, да?! – у его подружки истерика. – Он умер, Франсуа! Он умер!

Девчонка замечает, что мертвец смотрит – в никуда, созерцательно – но ей чудится, что он бесстыдно разглядывает под водой ее прелести. Она сначала прикрывает срам руками, а потом не выдерживает и бросается вниз по трубе – в чем мать родила, лишь бы избавиться от кошмарного соседства. Дискобол крепится – не хочет показаться трусом, но видно, что и он потрясен.

Естественно. Они ведь никогда не встречались со смертью – как и все те, кто до них выталкивал труп из своих бассейнов. Они не знают, что с нею делать. Они считают ее уродливым пережитком, они знают о ней из исторического видео, или по новостям из какой-нибудь России, но никто из их близких и дальних знакомых никогда не умирал. Смерть отменили много столетий назад, победили ее, как побеждали до этого черную оспу или чуму; и как черная оспа, в их представлении смерть существует где-то в герметичных резервациях, в лабораториях, откуда не сможет никогда вырваться – если они сами не призовут ее на себя. Если они будут жить, не нарушая Закон.

А она выбирается оттуда, словно пройдя сквозь стены, и заявляется непрошеная в их сады вечной юности. Равнодушный и жуткий Танатос вторгается в царство грез Эроса, как хозяин усаживается в самую середину и глядит своими мертвыми глазами на молодых любовников, на их разгоряченные срамные места, и под его взглядом те увядают.

В тени мертвеца живые вдруг теряют уверенность, что сами не умрут никогда. Они пытаются оттолкнуть его от себя, выпихивают его – и тем самым помогают ему продолжить свое шествие. И посланец уходит. Он уже сделал свое дело: напомнил людям-жуликам, что бессмертие ими украдено, как некогда был украден и огонь.

А я не прогоняю его. Загипнотизированный, я смотрю Танатосу в лицо. Даже когда сам работаешь у смерти разносчиком, лично со своим работодателем встречаешься нечасто. Наверное, проходит всего несколько секунд, но в тени мертвеца время замерзает, загустевает.

- - Что делать? – лепечет Франсуа; он все еще тут, хотя из оливкового и превратился в серого.

Я-то не имею права тушеваться перед ней. Нас ведь учили с ней обращаться.

Подплываю к телу, изучаю. Блондин, полноватый, лицо напуганное, веки вздернуты, рот приоткрыт; ран никаких не заметно. Хватаю его подмышки, приподнимаю его над поверхностью. Он свешивает голову, изо рта и носа течет вода. Нахлебался воды и утонул, вот и весь диагноз. Тут такого почти никогда не случается: наркотики и алкоголь внутри не продаются, а без них утонуть, когда воды по грудь, непросто.

Внезапно я понимаю, что знаю, как действовать – из учебных материалов, из интернатской практики. Утопленников еще минут через десять, а иногда и через полчаса можно вытащить с того света. Искусственное дыхание, непрямой массаж сердца. Черт, а я думал, что давно забыл эти слова за ненадобностью!

Я обнимаю его и волоку к краю чаши – там есть выступ-скамья. Он не хочет сидеть на воздухе, просится обратно под воду, так и норовит слезть с сиденья. Франсуа остолбенело уставился на меня.

Так… Легкие у него сейчас наполнены водой, верно? Моя задача – освободить их. Заместить ее воздухом. Потом попытаться запустить сердце и снова сделать искусственное дыхание. И снова сердце. И не останавливаться, пока не получится. Должно получиться, хоть я никогда этого и не делал.

Я склоняюсь над утопленником. Губы у него синие, глаза плачут морской водой, соленой, как настоящие слезы. Он смотрит мимо меня, в небо.

Черт! Трудно будет приложиться к его рту. Надо бы его очеловечить. Дать ему имя, что ли. Пусть будет Фред; с Фредом делать это веселей, чем с неопознанным трупом мужчины.

Набираю полную грудь, накрываю ртом его губы. Они холодные, но не такие холодные, как я думал.

- Ты что делаешь?! – в голосе серого Франсуа – ужас и омерзение. – Рехнулся?!

Я начинаю дуть – и тут его челюсть отпадает, и прямо мне в рот вываливается его язык – вялая мясистая тряпка – касаясь моего языка. Похоже на поцелуй.

Я отдергиваюсь от утопленника, забыв его имя, не понимая еще, что случилось – а когда понимаю, меня чуть не выворачивает.

- Я охрану вызову!

Еле отдышавшись, смотрю на него, потом на Франсуа, который теперь приобрел зеленоватый оттенок – наверное, отражая своей ухоженной кожей свечение чаши.

- Фред, – говорю я трупу. – Я вообще-то для тебя стараюсь, так что давай, брат, без этой херни.

Размахиваюсь и, как молотом, бью его по грудной клетке – там, где, по моей информации, должно находиться его сердце.

- Тебя в психушку надо! – орет на меня дискобол.

Фред опять поехал на дно. Если он продолжит в том же духе, я его не откачаю. Я оборачиваюсь к Франсуа.

- Иди сюда!

- Я?

- Живо! Приподними его, так чтобы лицо было над водой!

- Что?!

- Я говорю, приподними его! Вот тут, подхвати его вот тут!

- Я не буду к нему прикасаться! Он мертвый!

- Послушай меня, дебил! Его еще можно спасти! Я пытаюсь его реанимировать!

- Я не буду!

- Будешь, гад! Это приказ!

- Помогите!

Он рыбкой бросается в трубу, и я остаюсь с Фредом один на один. Пересиливаю себя, прижимаю свой рот к его рту, съеживаю язык – вдыхаю!

Отнимаю губы, размахиваюсь – луплю его по сочленению ребер. И снова вдуваю в него воздух.

Удар! Выдох! Удар! Выдох! Удар!

Как узнать, что я все делаю правильно? Как узнать, что у меня еще есть шанс? Как узнать, сколько времени он провел с легкими, полными воды?

Выдох!

Как узнать, спряталось ли его сознание в каком-то дальнем закутке отрезанного от кислорода мозга, будто в крепости, осажденной прибывающим морем, и беззвучно кричит мне «Я тут!», или он уже давно сдох, и я воюю с куском мяса?

Удар!

Выдох!

Подтягиваю его, подкладываю ему руку под голову, чтобы вода не заливалась обратно.

- Хватит ерзать! Хватит, сука, ерзать!

Удар! Выдох!

Он должен ожить!

- Дыши давай!

Фред не хочет жить. Но чем дольше он не просыпается, тем больше я завожусь, тем отчаянней молочу его по сердцу, тем яростней вдыхаю в него свой воздух. Не хочу признаться себе, что не могу его спасти.

Удар!

Как быть уверенным, что я все делаю правильно?

Выдох!

Он не движется. Не моргает, не откашливается, не блюет водой, не глядит на меня ошарашенно, не выслушивает недоверчиво мои объяснения, не благодарит за спасение. Наверное, я сломал ему все ребра, порвал легкие, но он все равно ничего не чувствует.

- Давай так… Давай договоримся…

Последний удар! Последний вдох!

Чудо!

Ну! Чудо?!

Он чуть колышется… Нет. Опять просится в воду.

Я опускаю руки.

Фред смотрит вверх. Мне бы хотелось сказать ему, что его душа сейчас где-то там, на небе, где блуждает его взгляд. Так говорили о покойниках тысячу лет назад. Но я не хочу ему врать: душой Фред, как и все мы, не пользовался, да и небо над его болтающейся головой – все равно нарисованное.

- Слабак, – говорю я ему вместо этого. – Слабак!

Удар! Удар!Удар!!!- Отойдите от него, – произносит у меня за спиной строгий голос. – Он умер.

ОТРЫВОК 5 - Трущобы

Цитадель Европа похожа на фантастический ливневый лес: башни словно стволы циклопических деревьев больше километра в обхвате и по несколько – в высоту, транспортные рукава и переходы перекинуты между ними как лианы. Башни вздымаются над долиной Рейна и над долинами Луары, они выросли в Каталонии и в Силезии.То, что прежде было Барселоной, Марселем, Гамбургом, Краковом, Миланом – сейчас единая страна, единый город, закрытый мир. Сбылась вековая мечта, и Европа по-настоящему едина – ее всю можно проскочить через транспортные рукава и туннели, подвешенные на стоэтажной высоте – не достающие этим титанам и до колена.

Непосвященному этот великий лес может показаться суровым и сумеречным: редкие здания имеют окна, трубы коммуникаций вынесены наружу и оплетают стволы башен снаружи как вьюнки-паразиты. Сокровенное – внутри. Вырастая на месте старой Европы, современная почти не разрушала ее: средневековые соборы, старинные дворцы, парижские улочки с их арт-нуво, стеклянный купол берлинского Рейхстага – все оказалось забрано внутрь возводимых гигантов, стало частью интерьеров нижних уровней; кое-что пришлось снести – чтобы установить опоры и поставить стены, но без перепланировки нового мира не построить.

Но теперь над крышами домов старого города Праги, и над башенками Рыбацкого замка в Будапеште, и над мадридским королевским дворцом есть еще сотни крыш – одна над другой; и сады, и трущобы, и купальни, и громадные предприятия, и спальные боксы, и штаб-квартиры корпораций, и стадионы, и бойни, и виллы. Эйфелева башня, Тауэр, Нотр-Дам – все они пылятся под искусственными облаками и имитацией солнца в подвалах новых башен, новых дворцов и новых соборов, сооружений по-настоящему великих и по-настоящему вечных.

Потому что только такие дома заслуживает новый человек. Человек, сумевший взломать собственное тело, переписать свой смертный приговор, прописанный ему тщеславным бородатым экспериментатором в самом ДНК, перепрограммировать себя, превратить из чужой скоропортящейся игрушки в существо, неподверженное тлену, вечное – действительно самостоятельное и независимое, совершенное.

Человек, переставший быть созданием и ставший создателем.

Стена, из которой мы выходим, превращена в панно – на всю ее огроменную площадь нанесено граффити. Наивное, яркое, слащавое: улыбающиеся смуглые богатыри с квадратным подбородками и мыльными пузырями на головах, арийские самки в серебряных комбинезонах, смеющиеся дети с умными взрослыми глазами, легкие прозрачные небоскребы,а над ними – перетекающее в синий космос безоблачное небо, в которое стартуют десятки белых кораблей-альбатросов, изготавливаясь, видимо, прыгнуть через межзвездное пространство к другим мирам, покорить их и навести туда мосты с битком набитой счастливыми человечками Земли.

Между небом и космосом – многометровыми буквами название румяной утопии: «БУДУЩЕЕ».

Черт знает, когда это все намалевали. Давно, наверное – раз еще рисовали, а не пустили на стену проекцию или не поставили экран. Наверное, очень давно, раз еще верили в освоение космоса. Зато точно ясно, что с тех самых пор, как эту идиллию тут изобразили, не чистили ее ни разу – так что теперь граффити покрыто слоем копоти и жира, словно картины средневековых мастеров. Небо посмурнело. Люди, заплывшие жиром веков, выглядят нездорово: скалятся желтыми зубами, таращат желтые белки глаз, и радость их кажется натужной, словно в Освенцим приехал фотограф из газеты и велел всем улыбаться.

Занятно. Модели, которые позировали художнику столетия назад, наверное, ничуть не изменились с тех пор. А их изображения потускнели, закоптились, растрескались. Портретам время не идет на пользу, это еще вечный юноша Уайльд подметил. А нам на время плевать. Мы временем не болеем.

Выход из лифтовой кабины устроен там, где на стене нарисован последний не взмывший еще к далеким звездам космический корабль, и обыгран в меру фантазии автора: двери лифта – двери межгалактического челнока.

Так получается, что вылезаем мы в устаревшем БУДУЩЕМ из корабля, который так никуда и не полетел. И правильно, кстати, сделал.

Не хера там ловить.

А перед нами – настоящее.

Бокс, в который мы попали, метров пятьдесят в высоту и чуть ли не по полкилометра в длину и ширину; точней сказать сложно, потому что насквозь его проглядеть трудно. От пола до потолка громоздятся скрученные из композитных каркасов конструкции, похожие на склад какого-то мегамаркета, на его бесконечные стеллажи и антресоли. И этот скелет, состоящий из столбов и полок, превратился в целый коралловый риф, населенный самой причудливой живностью.

Каждая полка – полтора метра, не разогнуться, одни огорожены хлипкими заборчиками, другие обустроены тонкими разноцветными стенками из всяческого хлама, третьи – голые. И по этим полкам, которых тут миллион, разложен миллион человеческих жизней. Каждая клетушка – чья-то халупа, лавка, ночлежка или харчевня. В воздухе висит пряный туман: пар человеческого дыхания пополам с дымом готовящейся еды, пот пополам со специями, запах мочи пополам с экзотическими ароматизаторами.

Каркасы стоят плотно, от одного можно с разбегу перепрыгнуть к другому. Прыгать не страшно даже на высоте каких-нибудь тридцатых карликовых этажей: между каркасами повсюду проброшены висячие мостики, налажены канатные дорожки, протянуты какие-то веревки с сушащимся бельем – даже если оступиться, в полете непременно за что-нибудь зацепишься.

Облепленные мириадами жилых ракушек, каркасы кишат людьми. Пестрая толпа до отказа набилась на первый уровень, «наземный» - хотя от настоящей земли до него метров триста, и заполонила все остальные. Кипят, не выкипая, лицами галереи, кто-то носится по держащимся на честном слове мостикам, по забранным в решетчатые шахты лестницам прокачивают от пола к далекому потолку вязкую людскую массу. Кажется, что люди барахтаются прямо в воздухе.

Стоит невыносимый гвалт. Миллион человек говорят разом – каждый на своем языке: напевают вслух приклеившуюся к языку попсу, стонут, кричат, хохочут, шепчут, клянутся, плачут.

С последних этажей спускаются на пол десять тысяч лестниц и лесенок, снуют вверх-вниз шаткие платформочки сомнительных подъемников, доставляющие рисковых пассажиров и их странные грузы именно в ту точку этой адовой кутерьмы, которая за каким-то дьяволом им непременно сдалась.

И притом вся конструкция какая-то… не прозрачная, а дырявая – так что виднеется сквозь нее, сквозь решетки, стенки, переходы, балкончики, развешенное для сушки шмотье – нарисованный во весь потолок космос со звездами и аляповатыми сатурнами-плутонами-юпитерами, потому что потолок – продолжение того циклопического граффити, из которого мы вышли, и гордые астронавты с пузырями на головах своими мудрыми и добрыми очами (разве что желтоватыми) с настенного панно созерцают творящуюся перед ними многоэтажную вакханалию – явно в ступоре и явно подумывая, не лучше ли им все же будет свалить в космос.

Привет, люди БУДУЩЕГО. Добро пожаловать в фавелы.

Кажется, что через это столпотворение мне не пробиться даже в одиночку, даже моим фирменным способом. А уж вдесятером, не растерявшись по дороге…

- Клин, – говорит мне из-под аполлоновой маски наш звеньевой, Эл – тот усатый, что наставлял пацанов.

Я даже не слышу его голоса; читаю по губам.

- Клин! – ору я.

Ассиметричный гигант – Даниэль – становится первым. За ним – Эл и пухлый, похожий на бизнесмена Антон, третий ряд – вся наша шпана, еще не успел запомнить, как их по именам, только недавно выпустились, в замыкающей линии – губастый Бернар, лохматый Виктор, Йозеф-витрувианец и я.

- Маршем, – наверное произносит звеньевой.

- Маршем! – повторяю я, надрывая связки.

Мне хочется распихивать толпу локтями, гнать этих бездельников прочь, давить их, но сдавливаю я самого себя – в стальном зажиме, смотрю на Эла, на Даниэля, заражаю себя их хладнокровием. Я – часть звена. Вокруг меня – мои боевые товарищи. Мы с ними – один механизм, один организм. Мне покойно. Я больше никуда не рвусь. Я марширую.

Наше построение танком ползет вперед.

Сначала нам трудно: в этом ведьмином вареве нас замечают не сразу. Но сначала одни чужие глаза спотыкаются о черные вырезы на наших масках, потом еще кто-то прикипает взглядом к мраморным гладким лбам и мраморным застывшим кудрям, к навсегда склеенным губам и к идеально прямым носам, вырубленным из камня.

Разлетается по толпе шепот: «Бессмертные… Бессмертные…».

И она останавливается.

Когда вода остыла до нуля градусов, она может еще и не замерзнуть. Но если в нее положить кусочек льда, реакция начинается тут же, и вокруг, сковывая поверхность, начинает распространяться ледяной панцирь.

Так и вокруг нас расползается холод, примораживая бомжей, торгашей, работяг, пиратов, дилеров, воров; всех этих неудачников. Они сперва перестают мельтешить, застывают, а потом поджимаются, пятятся от нас во все стороны, спрессовываются как-то, хотя казалось, что плотней уже стоять нельзя.

А мы движемся все быстрей, рассекая толпу надвое – за нами на ней остается след, порез, который еще долго не срастается, словно люди боятся ступать там, где только что ступали мы.

«Бессмертные…» – шуршит у нас за спиной.

ОТРЫВОК 6 – Детство в лагере

Я закрываю глаза.

- Все равно я сбегу отсюда, – слышу я шепот.

- Замолчи и спи. Отсюда нельзя сбежать, – возражает другой, тоже шепотом.

- А я сбегу.

- Не говори так. Ты же знаешь, если они нас услышат…

- Пусть слушают. Мне плевать.

- Ты что?! Забыл, что они сделали с Девятьсот Шестым?! Его в чулан забрали!

Чулан. От этого пыльного, уже столетия назад устаревшего, неуместного в композитном сияющем новом мире слова веет чем-то настолько жутким, что у меня потеют ладони. Я больше никогда не слышал это слово – с тех самых пор.

- Ну и что? – в первом голосе заметно убавилось уверенности.

- Его же до сих пор не выпустили оттуда… А сколько времени прошло!

Чулан находится в самом конце вереницы комнат для собеседований. Дверь в него выглядит так же, как и все остальные двери, но никто не помнит ее открытой. Стены комнат для собеседований сделаны из водоотталкивающего материала, а полы оборудованы стоками в пол. О том, что в них творится, воспитанникам друг другу болтать запрещено, но они все равно шепчутся: когда понимаешь, для чего нужны эти стоки, молчать трудно. Однако, что бы с тобой ни делали в этих комнатах, ты ни на секунду не забываешь о том, что в конце коридора есть дверь в чулан, и боль слабеет в тени страха. Те, кто побывал в чулане, о нем никогда не рассказывают; якобы, ничего не могут вспомнить. А главное, возвращаются оттуда не все. Куда делся отправленный в чулан, не решается спросить никто – любопытных сразу уводят в комнаты для собеседований.

- Девятьсот Шестой не собирался никуда бежать! – вклинивается третий голос. – Его за другое так! Он про родителей говорил. Я сам слышал.

Молчание.

- И что рассказывал? – наконец пищит кто-то.

- Заткнись, Двести Тридцать! Какая разница, что он там нес!

- Не заткнусь. Не заткнусь.

- Ты нас всех подставляешь, гнида! – кричат ему шепотом.

- Тебе что, не хочется знать, кем они были?

- Мне вот не хочется! – снова первый. – Я просто хочу сбежать отсюда, и все. А вы все оставайтесь тут тухнуть навсегда! И ссытесь от страха себе в койку, сколько угодно!

Я узнаю этот голос – решительный, высокий, детский.

Это мой голос.

Снимаю с глаз повязку и нахожу себя в маленькой палате. Спальные нары в четыре яруса вдоль белых стен; по нарам распиханы ровно девяносто восемь детских тел. Мальчики. Все тут или спят, или притворяются. Повязка на глазах у каждого. Все помещение затоплено слепяще ярким светом. Невозможно понять, откуда он идет, и кажется, что сияет сам воздух. Сквозь закрытые веки он проникает с легкостью, разве что окрашиваясь алым от кровеносных сосудов. Надо быть чертовски измотанным, чтобы уснуть в этом коктейле из света и крови. Освещение не гаснет ни на секунду: все всегда должно быть на виду, и нет ни одеял, ни подушек, чтобы спрятаться или хотя бы прикрыться.

- Давайте спать, а? – просит кто-то. – И так до побудки уже всего ничего осталось!

- Вот-вот. Заткнись уже, Семьсот Семнадцать! А если они и правда все слышат?

Я смотрю на Тридцать Восьмого, вихрастого рыжего пацана – он тоже стащил с глаз повязку и зло пялится на меня в ответ.

- Ну ты и ссыкло! – усмехаюсь я. – А не боишься, что они увидят, как ты теребишь свою…

И тут дверь распахивается.

Тридцать Восьмой как подкошенный валится в койку лицом вниз. Я начинаю было натягивать повязку – но не успеваю. Холодею, застываю, вжимаюсь в стену, зачем-то зажмуриваюсь. Мои нары – нижние, в самом углу, от входа меня не видно, но если я сделаю резкое движение сейчас, они точно заметят неладное.

Я жду вожатых – но шаги совсем другие.

Мелкие, легкие и какие-то нарушенные – шаркающие, немерные. Это не они… Неужели Девятьсот Шестого наконец выпустили из чулана?

Я осторожно разожмуриваюсь, выглядываю из своей норы.

Встречаюсь взглядами со сгорбленным обритым мальчонкой. Под глазами у него черные тени, одной рукой он бережно придерживает другую, неловко повернутую.

- Двести Пятнадцать? – не верю своим глазам. – Ого! Тебя из лазарета выписали? А мы думали, они тебя на собеседовании совсем ухайдокали…

Его запавшие глаза округляются, он беззвучно шевелит губами, словно пытается что-то сказать мне, но…

Я подаюсь вперед, чтобы расслышать его, и вижу…

…застывшую в проеме фигуру.

Вдвое выше и вчетверо тяжелей самого крепкого пацана в нашей палате. Белый балахон, капюшон накинут, вместо собственного лица – лицо Зевса. Маска с черными прорезями. С перехваченным дыханием я медленно-медленно втягиваюсь назад, в свою нишу. Не знаю, видел ли он меня… Но если видел…

Дверь захлопывается.

Двести Пятнадцатый пытается залезть на свою полку – третью снизу, но никак не может этого сделать. Рука у него, кажется, перебита. Я смотрю, как он делает одну попытку, морщась от боли, потом еще одну. Никто не вмешивается. Все лежат смирно, ослепленные своими глазными повязками, притворяясь крепко спящими. Все лгут. Во сне люди храпят, постанывают, а самые неосторожные еще и разговаривают. А в палате стоит душная тишина, в которой единственный звук – отчаянное сопение Двести Пятнадцатого, который пытается забраться на свое место. Ему это почти удается, он хочет закинуть ногу на кровать и неловко поворачивает кисть; вскрикивает от боли и падает на пол.

- Иди сюда, – зачем-то говорю я. – Ляг на мою койку, а я на твоей досплю.

- Нет, – он ожесточенно мотает головой. – Это не мое место. Я не могу. Это не по правилам.

И лезет снова. Потом, бледный, садится на пол и сосредоточенно потеет.

- Тебе сказали, за что тебя? – спрашиваю я.

- За то же, за что и всех, – он криво пожимает плечами.

Взвывает сигнал «Подъем».

Девяносто девять мальчишек срывают с себя повязки и сыплются с нар на пол.

- Помывка!

Все стягивают с себя пижамы с номерами, комкают одежду, зашвыривают ее на свои полки, соединяются в тройную цепь и, пряча в пригоршнях свои стручки, зябко жмутся, дожидаясь, пока не откроется дверь – а потом бледной гусеницей ползут через санитарный блок.

По трое мы проходим через душевую арку и, мокрые, голые, мнущиеся, выстраиваемся в зале. Здесь наша щербатая сотня, и еще одна, и еще – две старших группы.

Вдоль нашей тройной шеренги тяжело шагает старший вожатый. Его глаза так глубоко утоплены в пробоинах зевсовых глазниц, что кажется, будто их там нет вовсе, что маска надета на пустоту.

- Дрянь! – надрывается он. – Вы жалкая дрянь! Чертово семя! Ваше счастье, что мы живем в самом гуманном из государств, иначе вас давно передавили бы всех по очереди! С такими преступниками, как вы, в каком-нибудь Индокитае не церемонятся! И только здесь вас терпят!

ОТРЫВОК 7 - Кино

Передо мной – дом под прямой крышей. Он весь составлен из параллелепипедов и кубов, и вовсе не похож на сказочные домишки из сладких детских анимашек. Простые, строгие формы. Но мне он почему-то кажется ужасно уютным – может быть, из-за огромных, в половину стены, окон. Или дело в желтом кирпиче, которым облицованы стены, или в дощатой коричневой веранде под навесом, которая окружает его по периметру.Несмотря на свою прямолинейность, свою угловатость, он манит меня своей мягкостью и теплотой. Этот дом обжитой – и потому живой.

Перед ним – ухоженная лужайка; в подстриженной траве стоят два забавных одноместных гамака: яйцеобразные плетеные кресла подвешены на долгих изогнутых ножках, качаются в такт. В одном – мужчина в полотняных штанах и льняной рубахе, ветерок перебирает пшеничные волосы, дым от самокрутки тонко вьется, размывается порывами. В другом сидит, подтянув загорелые ноги, молодая женщина в легком белом платье, потягивает из бокала бледное вино и строчит что-то в небольшой гаджет – старинный телефон.

Их в этом мирке двое, но угадывается присутствие и еще кого-то. Внимательный зритель, задержав стоп-кадром панораму, заметит брошенный в траву велосипед, слишком маленький и для курящего мужчины, и для девушки с телефоном. Растянув картинку, в приближении найдет на крыльце детские сандалии. И еще: рядом с женщиной в кресле-яйце сидит игрушка – пушистый белый медведь. На одном из кадров, если присмотреться, можно даже разглядеть серебряные ягоды-глаза на удивленной мордочке. Медведь не движется, это не эко-пет, просто мягкая игрушка. Тем удивительней, что девушка подвинулась ради него, чтобы медведь мог тоже сидеть в кресле, что она, как живого, прикрыла его рукой, беря под свою уютную защиту.

Играет тихо какая-то музыка: струны и колокольчики, ветер причесывает траву невидимыми пальцами, подталкивает коконы кресел.

Это самое начало «И глухие услышат», старинного кино про европейскую гражданскую войну девяносто седьмого года. Вот-вот дом, сложенный из кубиков, разорят, девушку изнасилуют, приколотят пятидюймовыми гвоздями к веранде, а потом спалят все дотла. Мужчина, опоздавший вернуться домой на день, за этот один день лишившийся всей своей жизни, будет вытолкнут в войну – и станет убивать людей, пока не доберется до тех, кто изорвал и сжег его мир.

До финальных титров «Глухих» я добрался всего единожды, зато первые минуты пересматривал бесконечное число раз. Для меня это ритуал: каждое посещение видеозала непременно начинается с «Глухих», а уж потом я выбираю что-нибудь для развлечения.

Я всегда останавливаю время для этой счастливой пары за две секунды до того, как в конце аллеи появляются чужаки, и за пять до того, как начинает зудеть тревожная мелодия, анонсируя грядущую расправу. Не потому что пытаюсь этим спасти девушку в белом платье или ее дом – мне ведь уже двенадцать, и я давно все знаю про устройство жизни. Нет. Просто потому что дальше мне неинтересно: когда вместо струн зазвучит назойливый нервный бит, «Глухие» превратятся в обычное праведное крошилово, в один из ста тысяч боевиков, которые составляют плейлист нашего видеозала.

Я разглядываю завалившийся на бок маленький велосипед, убеждаюсь в который раз, что обувь на веранде может быть только детской; пытаюсь понять, откуда у женщины в белом такой пиетет перед медведем с серебряными глазами – может быть, потому что он – полномочный посол в этом кресле кого-то другого, живого, любимого? И понимаю, что из кино вырезали что-то важное. Конечно, я догадываюсь, что.

ОТРЫВОК 8 – Вызов в Башню «Гиперборея»

Коммуникатор пищит еле слышно, но я подскакиваю до потолка.

Вызов!

Неважно, спишь ты, что ты пил и с чем мешал, в борделе ты или на операционном столе – когда приходит вызов на рейд, ты должен сорваться с места за минуту. Минуты вполне достаточно, в особенности, если спать одетым.

И если не пить на ночь.

Из головы, кажется, вытянули все серое вещество, а взамен накачали туда густой морской воды и запустили рыбок. Теперь моя задача – не расплескать этот долбаный аквариум.

Не знаю, сколько я проспал, но печени этого времени явно не хватило, чтобы справиться с жалкой половиной бутылки. Текила в моих венах незначительно разбавлена кровью. Во рту кислятина. Череп и вправду словно стеклянный, и все внешние звуки царапают его, как гвозди. Рыбкам в моей голове как-то не очень, они просятся на свободу.

Чтобы протрезветь, кусаю себя за руку.

Тех, кто опаздывает, вышвыривают из ордена. А мы все, хоть и ворчим, конечно, но за свои места держимся. Не из-за денег: рядовых штурмовиков этим особо не балуют. Но попробуй назови другую службу, которая могла вот так же стать бы смыслом жизни. А в бесконечной жизни смысл – особый дефицит. На земле, пихаясь локтями, колупается в вечности целый триллион человек, и большинство из них не может похвастаться тем, что делает хоть что-нибудь полезное: все полезное, считай, уже было сделано триста лет назад. Но вот то, чем занимаемся мы, будет востребовано всегда. Нет, таким не разбрасываются.

На коммуникаторе высвечиваются координаты локации, в которой мы должны оказаться через час. Башня «Гиперборея». Никогда не слышал. Что за странное место? И находится у черта на рогах. Успеть бы ко времени…

Вытаскиваю из шкафа мешок с комплектом формы, перекладываю туда маску и шокер – и все, я готов. Натяну на себя черное ближе к делу, незачем преждевременно нервировать обывателей.

Из мешка несет розами: в моей прачечной они почему-то ароматизируют одежду этой дрянью. Не всем, причем, а только «любимым клиентам». Я, ясное дело, любимый: мне приходится стираться у них ежедневно. Сводить с формы чужую кровь, мочу, пот, блевотину. Сколько раз я просил у них обходиться без этой розовой отдушки, но, видимо, их система просто не предусматривает возможности отказаться от такого подарка судьбы. Поэтому на службу я являюсь всегда, благоухая как педик. Хорошо, Даниэль стирается в такой же прачечной, так что аромат у него соответствующий, а насчет Даниэля никто из наших шутить не станет.

Вливаюсь в тысячеголовое человеческое стадо, которое медленно течет к транспортному хабу. Люди вползают в горлышко главного входа, набиваются в распределитель и толкутся там, пока не отыщут свой гейт – и там только, отстояв очередь на посадку, наконец рассаживаются по вагонам скоростных туб, и разлетаются кто куда. Давка кошмарная. Конструкция продумана великолепно: архитекторы явно вдохновлялись образом мясорубки. Мне с моей любовью к толпе и томящимися в неволе рыбками – сейчас самое оно, что окончательно слететь с винта.

Какой у меня гейт? Какая это туба? Какое направление?

Нужен звонок другу.

- Даниэль! – говорю я коммуникатору.

Молчание. Раз, два, три…

- Какого?! – сипит перекошенная рожа на экране. – Четыре ночи!

- Ты проспал?! – сиплю я в ответ. – Посмотри на комм! Вызов!

- Какой еще, к едреной матери, вызов?!

- Башня «Гиперборея»! Срочно!

- Погоди… – он сосредоточенно сопит, отматывая полученные сообщения. – Это во сколько тебе пришло?

- Пятнадцать минут назад!

- У меня ничего нет.

- То есть?..

- Меня никуда не вызывали.

- Ты шутишь?

- Я тебе говорю: у меня ничего.

- Ладно. Я… Я узнаю у Эла. Извини, что поднял…

Прежде чем рассоединиться, мы еще несколько минут молчим. Даниэль подозрительно смотрит на меня с запястья. Сна ни в одном глазу. Я тоже просыпаюсь.

Мы – звено. Одна семья. Единый организм. Он – кулак, Эл – мозг, я – глотка… Остальные – руки, ноги, сердце, желудок, все такое. Всегда вместе. На всех рейдах, на всех операциях. Состав звеньев не меняется, разве что если кого-то укатают в госпиталь или спишут на свалку.

Но Даниэль в порядке. Он в порядке! С какой стати его отстранять? Может, он в прошлом рейде наделал дел? Откуда мне знать, что у них там случилось, пока я обрабатывал молодых мамаш?

И все равно – это как ампутация. Даниэль – наш, а мы – его. Не нужно нам никаких чужаков в звене. Не хочу я, чтобы вместо кулака нам чей-нибудь хер приштопали!

- Эл! – требую я у коммуникатора.

Звеньевой тоже отвечает не сразу.

- Что еще у тебя стряслось? – голос недовольный, ржавый со сна.

- У меня-то все прекрасно, за исключением того, что я понятия не имею, где эта ваша долбаная «Гиперборея». Где встречаемся? И что с Даниэлем?

- Что с Даниэлем? – тупо повторяет Эл.

- Это я тебя спрашиваю! Почему его сняли с рейда? Что-то серьезное?

- Понятия не имею… Вечером только разговаривал. Погоди… С какого рейда?

- В «Гиперборею»! Ты где вообще? – я пытаюсь разглядеть, что там у Эла на фоне.

- Ты нажрался опять?! – вдруг орет он.

- Что?

- Опять, говорю, нажрался?! Какая еще «Гиперборея»?! Какой, в задницу, рейд?! Что ты лыбишься? Ложись, спи!

Он отрубается.

Я останавливаюсь – но толпа продолжает нести меня вперед, в горловину главного входа. Окей, покорно волокусь дальше вместе с рекой человеческого фарша – у меня нет сейчас сил сопротивляться. Я слишком занят тем, что пытаюсь понять, действительно ли я могу заснуть обратно в тот мир, где меня никуда не вызывали. Не думаю: мое чудесное подсознание, если не пичкать его снотворным под завязку, каждую ночь упрямо норовит упечь меня обратно в интернат. Хорошо еще, что сегодня меня досрочно освободил оттуда вызов на рейд. Ведь был вызов, так?

Проверяю коммуникатор. Сообщение о рейде на месте, координаты прежние. Рыбки в аквариуме начинают нервничать. Похоже, ситуация несколько сложнее, чем видится Элу. Белой горячкой тут не обойдешься.

Чуть не выдавив из меня вчерашний спартанский ужин, толпа уминается в жерло транспортного хаба. Прорвавшись внутрь, в громадное помещение под экраном-куполом (самый большой рекламный носитель в городе!) сплошной бурлящий поток голов разбивается на сотню ручейков: каждый устремляется к своему гейту. Тубы подходят к стенам круглой башни на нескольких уровнях по касательной. Прозрачные, как шприцы, поезда останавливаются, насасываются толпой, и улетают в темноту.

Какой гейт мой? Куда мне? Кто меня вызывает?

Игрой течений меня выносит в середину этого моря; я попадаю в какую-то мертвую точку, где меня перестают сердито пихать и подталкивать, оттирать локтями и тащить за собой, и предоставляют мне валандаться самому по себе, лениво трезвея.

И только тут, когда опасность расплескать голову немного отступает, до меня доходит окончательно: ни Даниэля, ни Эла никуда не вызывали. И все остальные наши тоже продолжают сопеть в своих койках.

Это мой личный рейд. Задание от господина Шрейера.

Первая операция, которой я должен командовать сам.

Шанс стать человеком. Такой, может, раз в жизни дается.

- Время! – говорю я коммуникатору.

Осталось полчаса, отвечает он мне.

- Маршрут к башне «Гиперборея», – приказываю я.

- Гейт семьдесят один, отправление поезда через четыре минуты.

Надо бежать. Черт знает, как часто они ходят. Опоздаю на четыре минуты – могу опоздать навсегда.

Озираюсь вокруг, отыскивая светящиеся цифры «71».

И тут накатывает…

Пока я смотрел внутрь себя, все было более или менее, но, стоило мне выглянуть наружу, как на меня наваливается паника.

На лбу выступает жирный пот.

Гул толпы, который до сих пор приглушенно играл фоном, вступает в полную мощь – чудовищным разлаженным оркестром из ста тысяч инструментов, каждый из которых упрямо и ревниво играет свою мелодийку.

Над моей головой – купольный экран. Красивый юноша рекомендует мне вживить коммуникатор нового поколения прямо в мозг.

- Всегда на связи! – глядя с неба, он опускает на меня свой указательный палец.

Это, наверное, аллюзия на ту старинную картину, где бог протягивает руку человеку; Рафаэль, что ли? Но мне кажется, что этот прекраснолицый архангел пытается меня припечатать, как клопа. Я втягиваю голову, тру виски.

Раздавленный, я в самом центре клокочущего полукилометрового котла; вокруг меня водят хоровод сто тысяч человек. Цифры над гейтами сдвигаются с места и едут по кругу: 71 72 73 77 80 85 89 90 9299 1001239 923364567 слипаясь, превращаясь в одно невиданное сплошное число, в имя бесконечности.

Надо соскочить с этой блядской карусели!

Надо взять себя в руки! Надо пропороть толпу!

- Три минуты до отправления поезда.

Этот поезд – последний. На него нельзя опоздать.

Я закрываю глаза и представляю, что стою по пояс в зеленой траве.

Вдох… Выдох…

А потом двигаю наугад кому-то в челюсть, другого отбрасываю в сторону, локтем вклиниваюсь между телами – они сначала напрягаются, но потом обмякают, а я, наоборот, крепну, каменею, пропахиваю поле, давлю, топчу, разрываю…

- С дороги, твари!

- Полиция!

- Пропустите его, он ненормальный…

- Что вы делаете?!

- Да я тебя сейчас…

- Это клаустрофобия! У него приступ, у моей жены клаустрофобия, я знаю…

Но куда я еду?

- Какой это маршрут? – оборачиваюсь я к соседу – тридцатилетнему бородачу в фиолетовом пиджаке. – Какой это был гейт?

Мы все выглядим, как тридцатилетние, за исключением тех, кто молодится.

- Семьдесят второй, – отвечает тот.

Вот как.

Ошибся платформой. Перепутал «Ориент-Экспресс» с поездом до Освенцима. Надо было слушать, когда судьба советовала мне отойти от вагона.

Следующая остановка может быть где угодно – за двести, за триста километров отсюда. Составы полностью автоматические, их не остановить. Пока я доеду до ближайшей станции, дождусь обратного поезда, вернусь в хаб… Операция пройдет без меня. Выслужится другой, а я останусь отбывать пожизненное в своей одиночке с видом на прогаженную детскую мечту.

Я, похоже, застрял в моменте, где мне сообщили, что я сел не на тот поезд; земля со скрежетом проворачивается дальше, а я все еще вишу на стоп-кадре – с открытым ртом пялюсь на бородатого. Он сначала пытается притвориться, будто так и надо, но потом не выдерживает.

- Что-то хотели?

- Очень красивый пиджак, – рассеянно говорю ему я. – Не говоря уже о бороде.

Он приподнимает бровь.

Пока я доберусь до этой башни, операция точно уже закончится; если их там всего двое, звену вряд ли понадобится больше десяти минут. Мало того, что я все пропущу, мне потом еще и придется оправдываться. Решат, что я сдрейфил: никто же не поверит, что я не выполнил задание, потому что перепутал гейты. Для такого надо быть полным идиотом.

- А у тебя рубашка отличная. И нос милый. Такая римская горбинка… – задумчиво произносит бородач. – Супер.

- Это перелом, – автоматически откликаюсь я.

Что лучше – показаться тем, кто доверяет тебе секретную миссию, идиотом – или трусом? Непростой выбор, надо поразмыслить, принять взвешенное решение.

Поезд несется, ныряет меж смазанных башен. Табло показывает: скорость 413 км/ч.

- Выглядит мужественно, – уважительно кивает фиолетовый. – А я себе шрамы сделал.

- Где?

- На груди и на бицепсах. Пока на этом остановился, хотя были и еще идеи. Слушай, а сколько стоит так нос оформить?

- Мне бесплатно сделали. По знакомству, – шучу я.

- Везет. А я целое состояние выложил. Они мне все предлагали объемное тату, но это же вчерашний день. А шрамирование возвращается.

- У меня есть пара знакомых, которым будет приятно это слышать.

- Правда? Шрамирование – чистый секс. Так первобытно.

Задача. Дано: гребаный поезд мчится в неправильном направлении со скоростью 413 километров в час. Вопрос: на какое расстояние я забился глубже в задницу, пока бородатый говорил «Шрамирование – чистый секс»? Решение: нужно разделить четыреста тринадцать на шестьдесят (узнаем, сколько поезд проезжает за минуту), а потом еще на двадцать (потому что бородатому нужно примерно три секунды, чтобы изречь эту мысль). Ответ: примерно на триста метров.

И я ничего не могу поделать.

- Неверный маршрут, – сообщает мне коммуникатор. Доброе утро, падла.

На экранчике все еще висит вызов, издевательски мне подмигивая.

- У тебя глаза просто супер, – говорит фиолетовый. – Может, поедем ко мне?

Я осознаю, что все время нашего с ним разговора мы прикасаемся друг к другу всем, кроме рук; мы близки так, как только могут быть близки кузнечики в пачке, как сардины в банке. И вот фиолетовый хочет продолжить со мной эту рыбью любовь.

- Прости, – цыкаю я. – Я как-то по девочкам.

- Ну не разочаровывай! – морщится он. – Девочки – это вчерашний день. У меня целая куча друзей раньше с телочками чпокались, а теперь соскочили, все равно без смысла. Недовольных нет…

Его борода щекочет мне ухо.

- Ты же скучаешь… Я же вижу. Иначе зачем бы ты стал со мной заговаривать, а?

Угриным движением разворачиваюсь, оказываюсь с ним лицом к лицу, хватаю бороду в кулак, рву вниз, пальцем вжимаю ему кадык.

- Послушай-ка, ублюдок, – шиплю я. – Скучаешь, похоже, ты. Своим больным дружкам можешь массировать простату до посинения. А я – нормальный. И еще: у меня в кармане шокер, я тебе сейчас его засуну туда и проверну пару раз, чтобы ты не скучал.

- Эй… Ты что, приятель?!

- Вас, фиолетовых, и так слишком много развелось, если один в давке перен…

ОТРЫВОК 9 - Шарлотта

- Что уставился, бородатый? Нравится?

Шарлотта неуверенно хихикает.

- Давай-давай, можешь подглядывать, я не против.

- Ты какой-то напряженный сегодня, – осторожно замечает Шарлотта. – Давай, может, по бокальчику?

- Я уже по бокальчику, – говорю я. – Тут главное не перестараться. Или ты на это и рассчитываешь?

- Ну не-ет, – кокетливо тянет она. – Я-то как раз рассчитываю на другое!

- Ладно, уговорила. Текила есть?

- Как всегда.

Она наливает себе какую-то легкомысленную муть, а мне – двойной шот. Рисково: я и так уже проспиртован до воспламеняемости, со мной теперь нужно нежно, как с ручной гранатой. Может, Шарлотта надеется, что я просто усну? Но с текилой никогда ничего не бывает просто.

На ней – крохотные белые шортики и свободная рубашка вроде мужской. Поджарая загорелая сучка, остриженная словно под горшок, вороненые волосы лоснятся, накладные ресницы одним взмахом поднимают вихрь, глаза драматически обведены, словно Шарлотта только что сбежала от Фрица Ланга.

- Расстегни рубашку, – цежу я.

ОТРЫВОК 10 - Полицейский

А если террорист в толпе? Если бомба у него? Что за бред?!

Хочу сказать об этом полицейскому, но затыкаюсь на полуслове. Он меня не послушает, и потом, он все равно ничего не решает. Я тут не мир спасаю, у меня свои дела. Поскромнее.

- Мне нужен транспорт! – я хватаю его за ворот. – Любой!

Вдруг замечаю открытый шлюз, а в проеме – присосавшийся к внешней стене башни полицейский турболет. Оттуда-то они и валят.

Вот он, шанс.

- Маршем! – шепчу я себе.

Отпускаю его и двигаю к шлюзу. По пути натягиваю на себя маску. Меня больше нет; Аполлон за меня. Голова становится легкой, мышцы поют, словно стероидами обколоты. Некоторые считают, что мы носим маски ради анонимности. Чушь. Главное из всего, что они дают – свобода.

Полицаи при виде Аполлона расступаются и как-то вообще скукоживаются. У нас с ними непростые отношения, но сейчас не до церемоний.

- Забудь о смерти!

- Что надо? – навстречу, поднимая забрало шлема, шагает могучий бычара. Старший, наверное.

- Мне необходимо срочно попасть в башню «Гиперборея».

- Отказать, – насупленно отбрехивается он сквозь амбразуру своего шлема. – У нас спецоперация.

- А у меня – поручение замминистра. Из-за вашего бардака все и так на грани срыва.

- Исключено.

Тогда я делаю ход конем – хватаю его за запястье и тычу ему в руку сканером.

- Эй!

Звонит колокольчик.

- Константин Райферт 12T, – определяет сканер, прежде чем Константин Райферт 12Т успевает выйти из ступора. – Беременностей не зарегистрировано.

Бычара наконец отдергивает руку и пятится от меня, словно я чумной.

- Послушай, Райферт, – говорю ему я. – Подбрось меня до «Гипербореи», и я забуду твое имя. Продолжай кобениться и на работу завтра можешь не приходить.

- Много о себе думаешь, – рычит он. – Ваши не вечно министрами будут.

- Вечно, – заверяю его я. – Мы же бессмертные.

Он еще молчит и демонстративно скрежещет зубами, но я-то понимаю – это для маскировки, чтобы не было слышно тихого хруста, с которым я переломил ему хребтину.

- Ладно… Туда и обратно.

Рядом к стене пришвартовывается еще один такой же аппарат – рама с четырьмя винтовыми турбинами и капсула с пассажирами. Но вместо полиции в проем шлюза прыгает какая-то телочка с надписью «Пресса», туго натянутой на задранный бюст.

Прячусь внутрь капсулы. Не люблю этих шлюх.

- Да у вас тут шоу, а не спецоперация!

- Общество имеет право знать правду, – чьими-то чужими словами отвечает Райферт.

Я улыбаюсь, но Аполлон меня не выдает.

Райферт тоже втискивается внутрь, дверь пшикает, и турболет отлепляется от башни. Полицай стаскивает шлем со своей круглой потной башки, ставит его на пол. Стрижка «маринз», свинячьи глазки и второй подбородок. Налицо ожирение головного мозга и неконтролируемое деление клеток мышечной ткани. Врач во мне пропал.

Он ловит мой взгляд и прочитывает его. Полицейские рефлексы.

- Не смотри на меня так, – говорю я Райферту. – Может, я тебе еще жизнь спас. Сейчас как рванет…

Может, всего через минуту апельсины в траве, желтое фрисби и девушка с вечерними глазами станут такой же небылью, как тосканские холмы. Из новостей узнаем.

«Октаэдр» отъезжает, словно огромная шахматная ладья, другие фигуры-небоскребы лезут на передний план, задвигая на задний восьмиугольную башню с перевернутыми садами. Турболет, чуть покачиваясь, ныряет в разрывы между столпами. Райферт сам ведет машину.

Воздух пуст. Кроме полиции и неотложки, никому летать не дозволено. Для всех прочих – общественный транспорт: тубы и лифты – и перемещения строго по осям координат. И только для этих засранцев мир существует в настоящем 3D.

- Вы себе тут «Полет валькирий» не ставите треком? – завистливо интересуюсь я.

- Да пошел ты, умник… – огрызается этот дуболом.

- Я бы ставил.

ОТРЫВОК 11 - Речь Исраэль Кампанелла

«Марш-бросок в вечность»

«Миллион лет человек возился в потемках, копался в дерьме, дох от смешных и идиотских болезней, не успевал и оглядеться, как приходил его черед умирать. Он придумал богов, наделив их самым сокровенным, самым желанным: бессмертием. И слушался их, и завидовал им, забыв, что сам же их изобрел, потому что только свобода от смерти – это настоящая свобода! Пятьсот лет назад – вчера! – человек стал равен богам. Он открыл бессмертие. Никогда не будет совершенно более великой революции! Вечные люди не нуждаются ни в каких богах! Вечные люди способны подчинить себе Вселенную! Это единственное завоевание, за которое можно положить свою вечную жизнь… Плотней фаланги! Маршем – вперед!»

Исраэль Кампанелла

Лидер Партии Бессмертия

ОТРЫВОК 12 - Видеозал

Мы сидим в видеозале. Последний час до отбоя нам разрешают оставить себе. Только этот час и можно засчитать на подобие человеческой жизни. Час в сутки. Мы живем в двадцать четыре раза меньше тех, кто на воле. Хотя о том, как они там существуют, и о том, что они существуют вообще, мы можем узнать только из увиденного в видеозале. И, конечно, все наши сведения о бабах тоже почерпнуты из фильмов.

Никто не помнит своей жизни до интерната.

По крайней мере, никто в этом не сознается.

- Говорю, что помню свою мать, – упрямо талдычит Девятьсот Шестой.

В видеозале – сто мест. Сто неудобных жестких кресел и сто маленьких экранов. Никаких объемных очков, никакой прямой проекции в зрачок. То, на что глядишь ты, может видеть каждый.

Раз в десять дней нашу сотню приводят сюда перед отбоем, чтобы мы могли культурно отдохнуть. Любой фильм из плейлиста длится не меньше двух часов, и, чтобы узнать, чем кончилась история, нужно ждать десять дней – и не совершить за это время ни единой оплошности.

На ста экранчиках – сто разных движущихся картинок. Каждый выбирает себе видео по вкусу. Кто-то смотрит про рыцарей, кто-то про космос, кто-то – хроники Европейской революции двадцать второго века; большинство за два уха уплетает боевики. Но любой трэш тут деликатес, а сам поход в видеозал – маленькое чудо. Это, наверное, единственный выбор, который нам дают сделать в интернате. Самому решать, какое видео будешь смотреть – все равно, что заказывать сны.

Но и такая, одна в десять дней, прогулка на воле проходит на коротком поводке: по залу расхаживают вожатые и заглядывают в наши сны из-за наших спин. Может, это и не выбор никакой, а очередная проверка на благонадежность.

ОТРЫВОК 13 – Новости. Репортаж из России

До вечера я торчу в спорткомплексе. Бег, бокс, что угодно, лишь бы держать голову пустой. Бегу на месте, упершись в голографическое панно, транслирующее новости. Топ-стори – опять из России; там, кажется, начинается серьезная заварушка. Камера нацеливается на мертвеца. Здорово: у кого-то дела идут еще хуже, чем у меня. Сначала хочу переключиться на что-нибудь повеселей, но смерть завораживает. Оставляю новости. Надо уже разобраться, что там за дела у них. Вчера как-то было недосуг.

Репортаж – в стиле «своими глазами», как сейчас модно. Якобы зритель – участник событий. Все снято так, будто я лично за каким-то чертом поперся в эти гиблые земли, а бородатый корреспондент – мой проводник, который запанибрата вводит меня в курс. Мы с ним сидим за столом, сколоченным из грубых досок в крошечной комнатенке, стены которой из какого-то странного материала – бурые, неровные. В мятой железной посудине посред стола дымится какая-то ядовитая баланда, и по глаза заросшие варвары хлебают ее ложками прямо оттуда в каком-то хитром иерархическом порядке. На меня они косятся недобро, но в рассказ репортера не встревают.

«Помнишь, наверное, что в России народ от смерти никогда не вакцинировали, да? Странно даже, учитывая, что вакцину изобрели именно тут. Сейчас об этом редко вспоминают. В Европу и Панамерику русские ее продавали, а у себя почему-то широко внедрять не стали. Объявили, что народ к этому не готов, дескать, последствия и побочные эффекты непонятны, все-таки генная инженерия, и сначала нужно проверить на добровольцах. Из добровольцев выбрали круг тех, которым была сделана прививка. Кого именно привили, держали в тайне. Опыты на людях – история непростая. Публика сначала интересовалось, но потом к этой истории охладело. Говорили, что эксперимент как-то не так пошел, и что на населении испробовать вакцину еще рано… К этому времени Россия была уже закрытой страной, так называемый «национальный выход в оффлайн» уже произошел, а в отношении новостей с Запада работал так называемый «моральный фильтр». Все, что считали «аморальным», в России никто не узнавал. То, что в Европе людей уже вовсю прививают, например… И то, что прививка от старости дает потрясающие результаты – тоже. Российский эксперимент на добровольцах, сообщили медиа, закончился трагедией».

Снаружи что-то ухает, стол подпрыгивает, и с низких перекрытий прямо в варево сыпется пыль. Варвары вскакивают со своих мест, хватаются за тусклые зазубренные сабли, один открывает в потолке люк – внутрь хлещет свет. Репортер щурится, чешет неопрятную бороду, достает из зарослей что-то живое, давит его ногтем. Эффект присутствия есть. Корреспондент и сам выглядит, как один из этих дикарей. Этому человеку хочется верить. Тот, что выглядывал, машет рукой и возвращается за стол. Бородач оборачивается ко мне и продолжает.

«Страна экспортировала вакцину в огромных количествах, но русские продолжали стареть и умирать. Почти все. Лет через двадцать появились подозрения, что политическая и финансовая элита России – очень небольшой круг, несколько тысяч человек – не только не умирают, но и не проявляют никаких признаков старения… Президент, правительство, так называемые «олигархи», верховные чины армии и спецслужб… Очевидцы утверждали, что эти люди… помолодели. В народе поползли слухи, что жертвы эксперимента по вакцинации от смерти, имена которых были строго засекречены, вовсе не были такими уж жертвами. Опыт по омоложению российская власть героически поставила на себе. Государственные медиа немедленно опровергли эти сплетни, народу был показан постаревший президент – но только на экране. На публике он больше не появлялся, как и все его ближнее окружение. В России эту группировку называют «Большой Змей».

Один из варваров, услышав знакомое слово, сует мне в нос обрывок флага: символическое изображение дракона, пожирающего свой хвост. Потом плюет на дракона, швыряет его на пол и топчет, изрыгая на своем корявом наречии ужасные проклятия, состоящие сплошь из «р», «ш» и «ч». Репортер сочувственно смотрит на дикаря, давая ему высказаться, потом снова поворачивается к объективу.

«Сегодня средняя продолжительность жизни в России – тридцать два года. Но эти люди убеждены, что страной до сих пор управляют те же лидеры, что и четыреста лет назад», – заключает он.

Занимательно.

Нет, правда, занимательно.

ОТРЫВОК 14 – Казнь

Черный зал с высоким потолком; стены не крашены, а словно закопчены, и потолка не видно. Пол завален всевозможными отбросами, сложенными в огромные кучи.

Темнота в зале замешана на смраде, воздух густой и неподвижный. Здесь нет ни освещения, ни вентиляции: люди не должны тут появляться, им тут делать нечего.

Но они тут: восемь человек в странных одеждах с капюшонами, вместо собственных лиц – одно на всех, чужое. На этих восьмерых белые маски с прорезями для глаз – лицо статуи древнего божества, прекрасное холодной бесполой красотой и юное бесконечной молодостью мрамора. Стоят они кругом.

А в середине круга на полу лежит девятый человек. Совершенно голый, связанный, он извивается, старается освободиться, но его стреножили слишком крепко. Все, что удается голому – привстать на колени, поползти вдоль круга, умоляя, хныча, пытаясь приникнуть, пристать хоть к одному из восьмерых. Но каждый ударяет его ногой в грудь, отталкивая от себя.

- Я ошибся… Ошибся… – бубнит голый человек. – Я нарушил, я знаю, что нарушил, что осквернил… Но вы ведь не должны… Не обязаны! Вы можете просто отпустить меня. Никто, кроме вас, кроме нас, не знает!

- Безбрачие – главный из наших обетов, – говорит одна из масок; любая из масок. – Ты потерял чистоту. Жил с женщиной. Лгал нам.

- Она меня соблазнила. Совратила. Я не виноват. Эта блядь! Эта ведьма…

- Ты макнул в грязь, в дерьмо, нас всех, Базиль. Ты знаешь, у нас только один способ отчиститься.

- Не надо, Эл! Не надо!

- Мы просто сделаем то, что обязаны сделать.

- Я исчезну. Исчезну. Вы скажете, что избавились от меня, а я клянусь, что больше никогда не появлюсь тут. Во всей Европе никогда не появлюсь! Никогда!

- Мы не имеем права, ты знаешь это, Базиль.

- Даниэль! Антон! Пожалуйста!

- Прекрати, Базиль.

- Виктор! Йозеф! Хоть ты… Ты скажи… Бен! Бен!

- Все, хватит цирка. Пора.

- Ян! Ян! Ян! Где ты? Ты же знаешь… Ты же не можешь, как они?!

- Держите его. Даниэль, Йозеф.

- Нет! Нет-нет-нет!!! Аааа!

- Держите его! Выскальзывает! Алекс, Бернар!

- Все, отхватил. Черт, кровищи…

- ААААА!!! Суки! С-су-уууки!

- Ну, вот. Погоди, это еще не все. Открой рот! Рот открой! Нажми ему там сбоку!

- Ауууаыыыяяя….. Мммммыуу…

- Вот так. Черт. Вот так. И жуй его теперь. Жуй свой...

- Аааа! Аааа! Ммммм!

- Поднимай его!

Вдоль стены в полу идет ряд прямоугольных углублений. Каждое – три метра в длину, два в ширину и два в глубину, похожие на саркофаги. Над каждым – открытая стеклянная крышка, каждый наполнен какими-то отбросами, помоями. Голого человека, перемазанного красным, вопящего и мычащего, подхватывают на руки четверо, волокут к саркофагу и швыряют небрежно, как мертвеца, внутрь.

Голый человек пытается сесть на помойной куче, но прозрачная крышка опускается на него неумолимо, давит его вниз, к мусору, к гнили, и укладывает-таки. Как ему там жутко, должно быть, как тесно! А потом из утробы саркофага раздается глухое, низкое жужжание – страшный звук, ни с чем не сравнимый. Он разгоняется, разогревается, становится выше – и вдруг стенки начинают сходиться, и все, к чему они прикасаются, словно исчезает, превращается в мельчайший прах, в невидимую труху, в пыль. Стенки подползают неумолимо к дергающемуся, крутящемуся человеку с абсурдным, страшным кляпом во рту, дотягиваются сначала до его стоп – и он выкручивается столбом, бьется лбом с размаху о стеклянную крышку – совсем неслышно – а потом с другой стороны дело доходит до его макушки, и Базиль успокаивается, а еще через пару секунд он уже ничем не отличается от той груды, на которой лежит.

- Мы сделали, то что были должны сделать! И впредь будем делать так же! – взволнованно, хрипло говорит одна из масок; любая из масок.

Мне кажется, что черные ее пустые глазницы обращены на меня.

Я хочу проснуться и не могу.

ОТРЫВОК 15 - Часы

И меня провожают в правый неф. Но по пути я задерживаюсь у больших астрономических часов двадцати метров в высоту.

- Наша гордость, – говорит метрдотель.

И собирается, видимо, рассказать мне о них в расчете на чаевые. Я останавливаю его жестом: все, что мне надо знать про эти часы, я про них знаю.

Сколько раз видел их тут – и никогда не мог пройти мимо. Над обычным циферблатом нависает еще один, огромный – только вместо римских V и X на делениях – знаки Зодиака, а к стрелок не две, а шесть, и к каждой прикреплена маленькая золоченая планета: Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер и Сатурн. Других планет в начале девятнадцатого века, когда французский часовщик впервые закручивал их пружины, не существовало.

Хитроумный механизм посылает все планеты аккуратно по их орбитам, умеет вычислять даты тех праздников, дни которых меняются от года к году, но главное – тут есть часть, которая показывает прецессию земной оси, безупречно точная и невероятно медленная: один оборот занимает почти двадцать шесть тысяч лет.

Зачем часовщику было добавлять сюда эту часть, думаю я. Вряд ли его собственная жизнь продлилась дольше, чем один градус, одна трехсот шестидесятая часть полного оборота стрелки. До открытия бессмертия оставалось еще двести с лишним лет, он и не мог надеяться увидеть, как цикл будет закончен. Зачем кропотливо рассчитывать силу крохотных пружин, выверять шажки миниатюрных шестеренок, зная, что все твое существование на земле – детские воспоминания, вся вражда и вся любовь, дряхление и смерть уместится в одну трехсот шестидесятую часть циферблата, который ты сам же и разграничиваешь? Зачем создавать механизм, напоминающий тебе о собственной твоей ничтожности? Унижающий каждого смертного, который смотрит на него: придя в первый раз к этим часам маленьким ребенком, а в последний – приползя задыхающейся от старости развалиной – никто из современников часовщика не заметил бы разницы между положениями механизма. Их жизнь вся промелькнула, а стрелка подвинулась на ничтожный градус.

Наверное, думаю я, все было затеяно, чтобы, отладив эту машину, он мог иногда взяться за стрелки снаружи и провернуть планеты насильно, почувствовать себя тем бородатым стариком с фасада здания. Крутануть стрелку прецессии, отмотать двадцать шесть тысяч лет разом, скакнуть в будущее, которое никогда не застанешь…

В наше время никому и в голову бы не пришло ради такого ковыряться в машинном масле десятилетия и сажать зрение.

Над планетами, над вычислителем прецессии – доказательство моей правоты. Венчает часы механизм, который должен развлекать толпу: два балкончика, один над другим, по ним водят хоровод раскрашенные фигурки.

На нижнем стоит Смерть – в руках два колокола, вместо головы – череп. Перед ней по кругу ездят согбенные людишки – старик, мальчонка, женщина… На верхнем Христос принимает парад апостолов. Фигурки выезжают из маленькой дверки и, прокатившись перед своим главнокомандующим, убираются в другую такую же. Несложная метафора:

Иисус с апостолами выше смерти. Однако тут лукавство.

Христос должен был бы стоять на верхнем балкончике вместе со Смертью, освященный веками тандем. А внизу под ними, задрав подобострастно головы, толпились бы обреченные человечки – и рядовые, и апостолы. Если бы Христа изображал я, лицо длинноволосого страдальца, растиражированное как трафаретный портрет Че Гевары, я поместил бы ему на затылок. А с фасада на свою паству глядел бы пустыми глазницами голый череп. Потому что Иисус и Смерть – не тандем даже. Они – две личины одного бога.

Не было бы смерти, не на чем было бы спекулировать церкви.

ОТРЫВОК 16 – В кафе

- «Брухо Вьехо» есть?

- Из текил у нас «Золотой восход» и «Франсиско де Орелльяна», – поджимает губы официант.

Бутылка каждой – как мое месячное жалование.

- «Восход». Дабл-шот, – киваю я.

- А вам, мадемуазель? Сегодня у нас, как видите, колониальная тема, и я рекомендовал бы попробовать южноафриканские красные вина.

Горячий ветер сечет белыми песчинками лицо – пахнет пряностями, небо залито ало-желтым градиентом, поводят ветвями черные на оранжевом фоне раскидистые неизвестные деревья, и спешит утонуть в надвигающейся тьме стадо рогатых антилоп – не зная, что спешить некуда. Парусиновый навес, натянутый над нашими головами, надувается и хлопает на турбовентиляторном ветре, укрывая нас от проекционного солнца. «Кафе Терра», тысяча двухсотый ярус, башня «Млечный путь». Наверное, самый дорогой ресторан из всех, в которых мне доводилось бывать.

Но ведь и случай торжественный.

- Мне просто воду. Из-под крана, – говорит Эллен.

- Разумеется, – сгибается официант и пропадает.

Эллен в темных очках-авиаторах, медовые волосы подняты коком на лбу и собраны в хвост на затылке. На ней куртка с поднятым воротником, штаны с карманами и нарочито грубые шнурованные ботинки. Кажется, она знала, какая в «Кафе Терра» сегодня тема.

- Эти животные… – обратившись ко мне своим идеальным профилем, она смотрит вправо, в саванну. – Их ведь на самом деле давно нет. Ни одного из них.

В полусотне метров от нас останавливается семейство жирафов. Родители объедают ветки акации, детеныш трется мягкими рожками о задние ноги матери.

- Саванны тоже нет, – поддерживаю разговор я. – Или раскопана, или застроена.

- Не знаю, видели ли вы когда-нибудь жуков в янтаре? – Эллен открывает портсигар, извлекает одну из своих черных сигарет. – Букашки попадали в свежую смолу в доисторические времена, а потом смола твердела и… У меня когда-то был такое янтарное полушарье, а в нем – бабочка со слипшимися крыльями. Когда-то в детстве.

- Скажете, что саванна вокруг – как огромный кусок янтаря, в котором застряли на долгую вечность все эти несчастные твари? – киваю я на маленького жирафа, который резвится, задирает отца, бодается с его ногами; тот даже не слышит, что происходит внизу.

- Нет, – она улыбается, затягивается. – Они ведь как бы снаружи этого полушарья. Внутри – мы.

ОТРЫВОК 17 - Старики

Не знаю, кто придумал отправлять старичье в резервации.

Нам неприятно думать, что мы с ними – один биологический вид, а им неприятно понимать, что мы так думаем. Скорее всего, они стали прятаться от нас сами. Им уютней друг с другом – глядясь в чужие морщины, как в отражение своих, они не кажутся себе извращенцами, отклонением, танатофилами. Вот, говорят они себе, я такой же, как другие. Я все сделал правильно.

А мы стараемся притворяться, что этих гетто вовсе не существует.

Конечно, пожилые могут появляться и за пределами резерваций, и никто не станет бить их или унижать публично, только потому что они омерзительно выглядят. Но даже в самой густой давке вокруг старика – пусто. Все от него шарахаются, а самые отчаянные – может, те, у кого родители от старости умерли – бесконтактно шлют ему милостыню.

Я сам считаю, что нельзя им запрещать соваться в общественные места. Мы же все-таки в Европе, и они – такие же граждане, как мы. Но, будь моя воля, я бы ввел закон, который бы их обязал носить при себе устройство, издающее какой-нибудь предупреждающий сигнал. Просто чтобы нормальные люди, с аллергией на старость, могли заранее убраться куда-нибудь подальше и не портить себе день.

Они тут пытаются наладить какой-то быт, прикинуться, будто бы им завтра не помирать: магазины, врачебные кабинеты, спальные блоки, кинозалы, дорожки с вечнозелеными композитными растениями в пыли. Но среди нескончаемых вывесок ревматологов, геронтологов, кардиологов, онкологов и зубных протезистов – там и сям черные таблички ритуальных услуг. С кардиологом я в жизни своей не встречался, рак официально побежден сто пятьдесят лет назад, но у старичья с этим вечно проблемы; а вот похоронную контору вне резерваций вообще не найти.

- Похоже на город, захваченный зомби, а? – Вик пихает локтем Бернара.

Похоже.

Только мы, не зараженные старостью, не разлагающиеся заживо, не нужны этим зомбакам. Эти создания слишком заняты тем, чтобы не развалиться – им дела нет до десятерых юнцов. Старики слоняются бесцельно, пустые глаза слезятся, челюсти отваливаются. Неряшливые, перепачканные едой, болезненно рассеянные. У многих к последним годам жизни сдает память и отказывает рассудок; ими занимаются кое-как, по мере сил: социальные службы комплектуются из местных же, тех, что сохранился получше. Смертным понятней проблемы смертных.

- Смотри, какая красавица пошла, – Бернар тычет пальцем во всклокоченную седую старуху с огромной отвисшей грудью, подмигивает ушастому Бенедикту. – Могу спорить, в интернате ты бы и на такую накинулся!

- Почему тут детей нет? – спрашивает у меня шпаненок-стажер. – Я думал, они здесь вместе… Родители и дети.

- Семьи отдельно, на другом уровне, – объясняю я. – Тут терминальные, они не нужны никому. Тебя как зовут?

- Черт! – он вздрагивает, когда какой-то слюнявый маразматик хватает его за рукав.

Мимо катится электрокар с мигалкой, красным крестом и двумя черными мешками в кузове. Останавливается, уткнувшись в толпу. Старухи начинают причитать, охать, креститься. Пацан говорит свое какое-то имя, но у меня от этого зрелища словно уши заложило.

Я сплевываю на пол. Вот где гребаным ловцам душ раздолье.

ОТРЫВОК 18 - Башни

Когда-то люди попытались соорудить башню, которая достала бы до облаков; за гордыню бог покарал их разобщенностью и раздором, заставив говорить на разных наречиях и лишив взаимопонимания. Строение, которое они возводили, разрушилось. Бог самодовольно ухмыльнулся и закурил.

Люди отступились от неба – но ненадолго, всего на несколько тысячелетий. Бог и глазом моргнуть не успел, как его сначала уплотнили, а потом выселили.

Теперь вся Европа застроена Вавилонскими башнями; и нынче дело не в гордыне. Вкус к соревнованиям с богом давно утрачен. Это просто неспортивно: он не из нашего эшелона. Дело в тесноте.

Время, когда бог был единственным, прошло, теперь он – один из ста двадцати миллиардов, и это если он прописан в Европе. Есть же еще Америка, Индокитай, Япония с колониями, Африка, наконец – всего под триллион населения. Людям просто негде жить, негде размещать заводы и агрофабрики, офисы и арены, купальни и имитаторы природных зон. Нас стало слишком много, и мы попросили его подвинуться, только и всего. Нам небо нужней.

ОТРЫВОК 19 – Открытие

Умение разводить огонь. Строить. Умение читать и писать. Колесо и двигатели. Изобретение электричества.

Все эти изобретения и открытия, постепенно превращавшие человека из животного в нечто иное, не идут ни в какое сравнение с настоящей революцией, на пороге которой мы стоим.

Бессмертие...

Это открытие изменит все. Мы не будем больше нуждаться в душе, потому что наше тело будет вечным - а значит, уволим и бога. Мы перестанем жить в вечном страхе - а значит, впервые узнаем, что такое настоящая свобода. Мы, возможно, закончим тот этап эволюции, который принято называть "человеком".

Человечество однозначно изменится навсегда. И это произойдет меньше, чем через одно столетие.

ОТРЫВОК 20 – О смерти

Спроси у любого: боишься ли ты смерти? - большинство ответит легкомысленно. Большинство станет бравировать, утверждать, что в смерти ничего страшного нет. И чем моложе человек, тем меньше он боится умереть - возможно, потому что не разобрался еще, что такое жить.

Но ведь гораздо страшней смерть не наша собственная, а тех, кого мы любим. Бабушек и дедушек. Родителей. Любимых. И, не дай бог, детей. Теперь - страшно?

И все, кто отвергают бессмертие с ходу, говорят, что не могут представить себе, чем будут занимать и как развлекать себя целую бесконечность - пусть подумают о другом. Бессмертие - это шанс никогда не расставаться с теми, кого ты по-настоящему любишь.

ОТРЫВОК 21 – О смерти 2

Любой боится старости и каждый боится умереть. Цари древности и диктаторы двадцатого века пытались найти волшебное средство и остаться в этом мире навсегда, или хотя бы задержаться в нем хоть еще на десяток лет. Но никому не удавалось обмануть смерть.

И вот совсем скоро жить вечно и оставаться вечно молодым сможет каждый. Но не окажется ли, что мы рожаем детей, создаем империи, строим соборы и стадионы, пишем романы - только потому что боимся смерти? Только потому что хотим хоть какого-то бессмертия для себя - пусть в своих детях, пусть в своих творениях?

Не окажется ли, что именно смерть делает человека человеком?

ОТРЫВОК 22 – О смысле

Мы ищем смысл жизни, когда молоды. Этот вопрос актуален для подростков. Им кажется, что жизнь будет длиться бесконечно долго, и без какого-то особенного смысла тут никак не обойтись.

Потом мы вырастаем и выясняем, что семья, дети вполне могут сойти за этот смысл (да так оно, в общем, и есть), а супруг или супруга умеют отвлечь от мыслей о смысле всего сущего, да и вообще от лишних мыслей.

Но что, если мы будем молоды всегда? Что, если жизнь никогда не будет кончаться? Что, если мы не сможем заводить детей?

Какой смысл придумаем для этой новой, бесконечной жизни?

ОТРЫВОК 23 – Прививка от смерти

«Номори», названный «прививкой от смерти» - искусственный ретровирус, который может быть введен в организм человека орально (например, во время приема пищи) или путем инъекции в кровеносную систему.

Обладая известной способностью вирусов внедрять участки собственного генома в человеческий ДНК, заменяя часть содержащейся там информации, «Номори» точечно действует на те участки ДНК, которые отвечают за функционирование теломеров и на те, в ведении которых – восстановление поврежденной в результате воздействия окружающей среды структуры генома.

В результате воздействия вируса на человеческую ДНК процессы старения у «привитых» - точнее, зараженных вирусом - тормозятся примерно в тридцатилетнем возрасте. Абсолютное большинство болезней, влекущих деградацию и разрушение организма – от рака и сердечно-сосудистых заболеваний до Альцгеймера и Паркинсона – у «привитых» Номори не развивается никогда.

Вирус не способен передаваться от человека к человеку.

ОТРЫВОК 24 – В поисках бессмертия: Цинь Ши Хуанди

Китайский император Цинь Ши Хуанди верил в существование эликсира. Культ, который сформировался на восточном побережье утверждал, что человек который его употребит обретёт жизнь вечную на трёх священных горах посреди моря.

Во время своего правления он отправил две экспедиции на поиски эликсира. Первая состояла из сотен мужчин и женщин. Она была направлена в сторону священных гор-островов, где по приданию обитали бессмертные люди. В дальнейшем вестей о ней не поступало. Поэтому спустя некоторое время была организована вторая экспедиция, в состав которой вошли 4 мага, один из которых был Учитель Лу. Который по возвращении сообщил императору о безуспешных поисках, однако он нашёл магический текст, в котором сообщалось о падении династии Цинь из-за вторжения варваров хунну.

Император умер после употребления пилюль эликсира бессмертия, содержащих ртуть.

ОТРЫВОК 25 - Дети

Дети - самое яркое счастье, данное человеку. Открытие новых чувств, спящих где-то в твоей глубине и неизвестных тебе до поры. Начало другой жизни, с новым смыслом. Гордость продолжения себя в другом человеке. Единственное подобие бессмертия, которое дано нам сегодня.

Мы создаем детей, потому что нам одиноко волочиться по жизни. Потому что нам страшно от ее пустоты. Потому что мы хотим любить, возвращать мирозданию ту любовь, которая была потрачена на нас самих.

Кажется, дети - часть мировой гармонии, и без них мир не устоит.

Но в Китае за второго и следующих детей штрафуют, и этого вполне достаточно, чтобы вся полуторамиллиардная страна с тысячелетними традициями больших семей подчинилась и прекратила размножение.

Может быть, мы можем просто отказаться от детей - и мир не рухнет?

ОТРЫВОК 26 – Разве не обидно?

Я, на самом деле, убежден, что наше с вами поколение - последнее из всех, кому придется умереть от старости. Бессмертие куда ближе, чем мы думаем. Опыты на животных уже позволяют продлить не просто жизнь - а активную молодость - в несколько раз. В течение полувека вакцина от старости будет успешно испытана на людях. Наши дети, возможно, будут жить двести или триста лет, а наши внуки не умрут никогда.

Разве не обидно, что история человечества поменяется навсегда ровно тогда, когда наши глаза закроются в последний раз? Разве не обидно, что мы поспешили родиться? Разве не обидно, что мы не увидим будущего?

ОТРЫВОК 27 - Любовь

Любовь - это борьба двух людей за то, чтобы быть одним

ОТРЫВОК 28 - Гуманизм

Цитата политиков Партии Бессмертия,

Об ограничении рождаемости: «Гуманизм – это сохранять существующие жизни, а не плодить новые»

ОТРЫВОК 29 - Пара

Мужчина и женщина даны друг другу, чтобы справиться со скукой и пустотой жизни.

ОТРЫВОК 30 - Прошлое

Жители Старого света всегда относились к своему прошлому с пиететом. И даже когда вопрос нехватки жилплощади стал вопросом жизни и смерти, Европа старалась сберечь свое наследие. Многокилометровые титаны выросли на месте Парижа, Страсбурга, Лиссабона и Лондона – но, подмяв под себя старые города, которые больше не могли вместить в себя тысячекратно возросшее население, титаны не растоптали их. Собор Парижской богоматери и лондонский Тауэр, Рыбацкий замок в Будапеште и немецкий Бундестаг – они не были разрушены. Грандиозные небоскребы были возведены на их месте – но древние здания просто оказались внутри новых циклопических башен. Пантеон Агриппы и Замок Ангела, Саграда Фамилия и Старый мост в Праге – все они теперь хранятся в подвалах зданий, которыми застроен новый гигаполис – Европа.

ОТРЫВОК 31 – Смысл жизни

Единственный смысл жизни - развитие. Он, конечно, выдуманный, но и все остальные смыслы жизни выдуманы тоже.

ОТРЫВОК 32 - Зрение

Стараюсь заснуть, но, как только закрываю глаза, сразу обретаю зрение: вижу бескрайний город за панорамным стеклом, мириады переливающихся огней, башни-атланты, оплетенные, как оптоволоконной паутиной, трассами скоростных поездов, город под серо-багряным клубящимся небом, нанизанным на тонкие лучи отходящего ко сну солнца...

ОТРЫВОК 33 – О Боге

Мы верим в бога, потому что наше тело бренно. Потому что нам нужно обещание продолжения после того, как наше тело умрет.

Наша душа - как софт, записанный на харде, а рай - это наш бэк-ап в облачном сервисе. Но если хард не ломается, если он не может устареть, имеет ли смысл переносить куда-то софт? Имеет ли смысл вообще отделять софт от харда? Нужен ли нам облачный сервис загробной жизни?

Мой ответ: нет. И как только мы перестанем умирать, мы откажемся от услуг бога.

ОТРЫВОК 34 – Зло

Зло это энергия. Кинетическая энергия, как у костяшек домино, которые валятся друг на друга. Мы делаем зло другим, избавляемся от него и передаем его им - они делают зло третьим людям, те - четвертым. Зло выводит нас из состояния покоя, и мы не можем вернуться в него, пока не толкнем следующую костяшку.

И когда костяшки опишут полный круг, зло вернется к нам.

ОТРЫВОК 34 – КАДР ИЗ ТЕЛЕНОВОСТЕЙ БУДУЩЕГО

Онемевшие экраны показывают Байкостал Сити, возведенный циклопами единый город-здание, простирающийся от Западного побережья до Восточного. Потом – знаменитую Стофутовую Стену, которой Панам отгородился от незаживающего нарыва переполненной и раздираемой криминальными войнами Южной Америки. Еще кадры – орды иммигрантов идут на приступ Стены. Потом ее защитники: на весь периметр – двадцать человек персонала. Остальное делают роботы: предупреждают, отпугивают, находят, убивают, сжигают трупы и развеивают пепел по ветру. Роботы, определенно, делают нашу жизнь удобней.

ОТРЫВОК 35

Перед ресепшен – череда туалетных комнат, стена коридора превращена в искусственный водопад, пол выстлан эбеновым деревом, свет тусклый – лампы спрятаны в бычьи пузыри.

Я толкаю черную дверь, беру Эллен за руку и втаскиваю ее в туалет. Она дергается, но я зажимаю ее губы. Беру за ее девчачий пони-тейл, запрокидываю голову назад.Бутсами бью по ее пижонским ботинкам, раздвигаю ей ноги как при обыске. Она мычит, и я засовываю пальцы ей в рот. Свободной рукой нащупываю ремешок, пуговицы, молнию, суетливо, в жаре расстегиваю, раздергиваю, разрываю, спускаю по колена ее кокетливые штаны с кармашками, запускаю руку ей в трусы, хозяйничаю там – Эллен пытается лягнуть меня, кусается, но я не отпускаю, настаиваю, заставляю – и еще через несколько секунд мои пальцы, в которые она до крови вцепилась зубами, трогает, обезболивая, ее язык; не ослабляя своей судорожной хватки, она облизывает меня, покоряется, и подается задом ко мне, приподнимается, раскрывается, мокнет, и слепо шарит уже у меня в паху, хочет найти застежку, шепчет что-то сердито, вжикает, просит, вскрикивает, наклоняется сама вперед и приподнимает услужливо одну ногу, и позволяет себе, чтобы я делал с ней все, что мне угодно. Очки слетают с нее, курточка сбилась, она высвободила грудь, ее глаза закрыты, Эллен лижет зеркало, в которое уткнулась лицом…

Мне зло и мне хорошо от того, что я сдернул за волосы с Олимпа ее, надменную, богиню, что я соскребаю с нее позолоту ногтями, что каждым своим вскриком она низводит себя до человека, что я опускаю ее до себя. И я бьюсь в нее, бьюсь до потери себя, до растворения, и вот оба мы уже никакие не люди, а два спаривающихся животных, и именно так нам лучше всего.

ОТРЫВОК 36 – О ЛЖИ

Кто придумал, что правду легко говорить? Вот уже ложь.

А от вранья единственная неловкость – оно требует хорошей памяти. Врать – как выстраивать карточный домик: каждую следующую карту надо класть все осторожней, глазу не спускать с ненадежной конструкции, на которую собираешься опираться. Малейшей детали из ранее нагроможденной лжи не учтешь – рухнет все. И уж есть такая особенность у вранья: одной картой дело никогда не обходится.

ОТРЫВОК 37 – ОДНОРАЗОВАЯ ЛЮБОВЬ

Зачем говорить правду девушке, если в твоих планах одноразовая любовь? Для одноразовой любви нужно использовать одноразовое имя и презервативы. Так гигиеничнее.

ОТРЫВОК 38

Дверь распахивается, Марго в своем наморднике кричит медсестру, нужно делать какие-то анализы; она еще бледней обычного. Кряжистая азиатка в халате провозит в ее кабинет допотопный агрегат с щупами и мониторами, тот дребезжит на выщербленном полу. Женщина без кисти уважительно машет культей вслед агрегату. Перехватывает мой взгляд, обращается ко мне за одобрением.

- Вот это техника! – такой акцент, будто она слова топором вытесывает.

- Высший класс.

Мой ответ ее приободряет; видно, ей хочется потрепаться.

- У нас-то дома на весь район один доктор всего был. Доктор был хороший, только лекарств у него не было. А из техники у него была серебряная трубочка. От отца досталась.

- Что? – я прислушиваюсь. – Какая еще трубочка?

- Серебряная трубочка. От дифтерии лечить.

- Что такое дифте… Как?

- Дифтерия. Когда горло пленкой зарастает, такая болезнь. И человек задыхается насмерть, – охотно объясняет безрукая. – У нас многие хворают.

- А зачем трубочка?

- Ее в горло больному вставляют. Пленку прорывают. И он через эту трубочку дышит, пока болезнь не пройдет.

Пленка серебра боится.

- Суеверие какое-то. Нет такой болезни, – уверенно

говорю я.

- Как нет, если у меня брат мальчишкой от нее помер? – она цыкает зубом.

- И что же его доктор не спас своей трубочкой?

- Не смог. У него ее сборщики податей отобрали. Серебро же.

- Это где такое бывает? – интересуюсь я.

- Из России мы, – улыбается безрукая.

ОТРЫВОК 39

Мы добрались до облаков. Рая там нет.

ОТРЫВОК 40

И если небо в нашем городе еще видел хоть кто-то... То горизонт, я уверен – никто

ОТРЫВОК 41

Рождение ребенка - единственное подлинное чудо, на которое способен каждый...

Экскурсии в мир Будущего

Экскурсии в мир Будущего: Панамерика

Века экономической интеграции повлекли за собой политическое сращивание: Соединенные Штаты Америки слились с Канадой в первой половине двадцать первого века, и меньше чем через шестьдесят поглотили Мексику. Водораздел сегодня проходит по Панамскому каналу: к югу от него начинаются бесконечные стоэтажные трущобы, к югу – Эльдорадо западного полушария.

Население Панамерики – сто пятьдесят миллиардов человек, и эта великая держава – одна из Большой Тройки, фактически управляющей миром. Раскинувшаяся на целый континент, Панамерика не испытывает такой острой потребности в земле, как Европа, однако передовые технологии строительства за последние несколько веков изменили ее облик. Крупнейшее здание Земли – Bicostal Palace – раскинулось от Калифорнии до Флориды, и то, что некогда было Лос-Анжелесом и Майами, теперь просто внутренние помещения этого композитного титана.

Панамерика – президентская республика, вобравшая в себя лучшее из систем управления государств, которые в нее вошли.

Однако, несмотря на обширные территории, американцы столкнулись с теми же проблемами, что и жители перенаселенной Европы. Нехватка воды, пищи, энергии для бессмертного и бесконечно растущего населения. Однако в ПанАме к решению этого вопроса подошли иначе, не отступая от духа свободы выбора и предпринимательства, который некогда породил эту страну.

Здесь нет такого, чего нельзя было бы продать или купить.

Экскурсии в мир БУДУЩЕГО: Европа

«Новая Утопия», «Заповедник счастья», «Олимп»… Так называют Европу, этот грандиозный гигаполис, простирающийся от Лиссабона до Варшавы и от Афин до Осло. Сто двадцать миллиардов человек, которые живут тут, могут с гордостью заявлять о том, что они являются гражданами самого совершенного государства, которое когда-либо существовало.

Берущая начало в Европейском Союзе в далеком двадцатом веке, Европа не раз подвергалась испытаниям. Экономические кризисы, территориальные конфликты, Революции обреченных, войны за Право на бессмертие… Европа выдержала все. Спаянные вместе веками мирной жизни и взаимозависимости, бывшие Чехия и Франция, Великобритания и Испания – как и прочие страны – давно уже растворились в едином организме Европы.

Устроенная как парламентская республика, Европа старается прислушаться к голосу каждого их ста двадцати миллиардов своих сограждан и остается верна принципам свободы, демократии, рыночной экономики, и тем, что первой провозгласила Право на бессмертие естественным правом каждого рожденного здесь человека. Таким же, как право на жизнь.

Однако через некоторое время стало понятно: иногда одно из этих прав исключает другое…

Экскурсии в мир БУДУЩЕГО: Испаноамерика

Испаноамерика – картель Бразилии и испаноязычных стран Южной Америки, чьи территории начинаются сразу к югу от Панамского канала.

В отличие от других стран, открытие бессмертия, хоть и ослабило, не погубило католицизм в странах Испаноамерики.Приверженность традиционным ценностям, популярность религии и отсутствие центрального управления (а также, возможно, природный темперамент) превратили Испаноамерику в последнее место на планете, где население продолжает расти стремительными темпами.

Правительства стран Испаноамерики, хоть и сращенные общими интересами, не могут выработать скоординированные меры по ограничениям рождаемости; ежегодный прирост населения составляет около трех процентов.

При этом, несмотря на открытие бессмертия, в Испаноамерики сохраняется высокая смертность. Главные причины – насилие и опасные инфекционные заболевания, давно побежденные в Европе и Панамерике.

Несмотря на определенные недостатки политической системы, Испаноамерика считает себя заповедником свободы, хотя кому-то такая свобода может показаться анархией. Здешнее население может без ограничений мигрировать по континенту, вправе заниматься строительством по своему усмотрению и обеспечивать собственную безопасность мерами, которые кажутся ему оправданными.

Типичный пейзаж Испаноамерики – стоэтажные трущобы-фавелы, нередко становящиеся местом кровопролитных боев между преступными группировками и правительственными вооруженными формированиями.

Леса Амазонии, эти «легкие планеты», были полностью вырублены и застроены в двадцать третьем веке.

Экскурсии в мир БУДУЩЕГО: Россия

Надежный и самоотверженный поставщик нефти, газа, металлов, леса и воды для Европы и Китая, к концу двадцать третьего века Россия почти полностью исчерпала все ресурсы, которые до тех пор продавала за рубеж. Российское политическое устройство настолько необычно, что мы посвятим ему чуть больше места в этой книге.

Из-за особенностей национальной политики в отношении бессмертия Россия никогда не сталкивалась с проблемой перенаселения; напротив, численность ее народов сокращалась на протяжение всех пяти веков, последовавших за открытием бессмертия (которое, кстати, было совершено именно тут).

В двадцать пятом веке в России проживает немногим более двадцати миллионов человек. Энергоносители и металлы кончились к началу двадцать второго века, лес – к середине этого столетия, вода (все крупные реки были перенаправлены в Европу и Китай) – в двадцать третьем веке. Последний ресурс, который остался у этой некогда великой страны – территория, и мудрое российское руководство распродает ее медленно, небольшими кусками.

Покупателей немного: активная и не всегда верно просчитанная эксплуатация природных богатств привела к тому, что вся территория России сегодня – пустынные или болотистые земли, загрязненные радиационными могильниками или непригодные для строительства и сельского хозяйства.

В отличие от европейских государств и от Индокитая, высшее государственное руководство в России не меняется с двадцать первого века, с того самого момента, как в этой стране было сделано открытие бессмертия. У власти находится так называемая «Новая Аристократия» или «Дракон» – группа политиков, которые также одновременно являются крупнейшими олигархами и высшими духовными чинами.

Content

Глуховский Дмитрий Алексеевич Будущее