Андрей Дементьев

Года любви и дни печали

От автора

Как пишутся стихи? Иногда ловлю себя на мистической мысли, что они приходят откуда-то сверху. Я сажусь за компьютер, порой даже не зная, о чем буду писать, и вдруг появляются первые строки. Например, такие —

Наша жизнь, как цунами.

Все пошло кувырком.

Поменялись местами

Произвол и закон.

Это уже потом, когда стихи написаны, я вспоминаю, что на меня очень сильное впечатление произвели документальные кадры об этом стихийном бедствии. И мое поэтическое воображение перевело увиденное в иной образ – в образ сегодняшней нашей жизни, наполненной несчастными случаями, несправедливостью и отчаянием живущих на земле людей. Проще говоря, стихи рождаются из эмоций, из впечатлений, из тех потрясений, которыми полон мир. И они не обязательно должны быть печальными или безнадежными. Вокруг много радостного, красивого, доброго. Надо только почувствовать это.

Конечно, мне прежде всего хочется говорить о прекрасном – будь то кто-то из моих друзей, общение с природой, или внезапно обращенный на тебя глубокий взгляд красивой женщины… Я уж не говорю о любви, без которой никто из нас просто не может жить.

В моей новой книге «Года любви и дни печали», которую я отдаю на суд читателей, немало стихов, написанных только что. Это в основном лирические произведения. Но в последнее время меня почему-то неотвратимо влечет поэтическая публицистика, когда можно сказать резкое слово о социальной несправедливости, о лицемерии властей, осудить или высмеять их. Ведь «только бесстрашное слово, великая сила его за правду вступиться готово, взамен не беря ничего».

В эту книгу я включил и некоторые давние стихи, но главное в ней – это первый раздел, где собраны стихотворения, ранее не публиковавшиеся и написанные мною в 2010 году. Я очень надеюсь, что и на этот раз найду полное взаимопонимание со своими читателями.

Андрей Дементьев

Новые стихи

Год рождения

Две тысячи десятый

* * *

Я прожил нелегкую жизнь:

Репрессии, голод, война…

Мне сердце шептало:

«Держись!

Иные придут времена…»

Пришли…

Но не те, что я ждал.

Пришли времена «воротил»,

Эпоха ворюг и менял,

И вновь этот мир мне не мил.

А нас – ту великую часть,

Что держит страну на плечах,

Ввергают, как прежде, в напасть,

Чтоб свет в наших душах зачах…

Я прожил нелегкую жизнь.

И злобится память моя.

А сердце мне шепчет:

«Держись…»

Держусь за таких же, как я.

* * *

Виртуальное время.

Виртуальные люди.

Виртуальный успех,

Когда жизнь на нуле.

Я не знаю, что там

В виртуальности будет.

Мне хотелось бы знать,

Что нас ждет на земле.

Виртуально в Твери

Продолжают работать

На родных производствах

Мои земляки…

А в натуре – в былое

Закрыты ворота.

И в цехах одиноко

Ржавеют станки.

Виртуальная жизнь,

Виртуальное время

Забавляют кого-то

Как съемки кино.

И уходят в него

Сбросить горькое бремя

Те,

Кто в жизни реальной

Обманут давно.

* * *

Бог в помощь тому,

Кто старается,

Кто в помыслах тверд

И в решениях скор.

А леность Всевышним

Незримо карается.

Хотя не о ней

Я веду разговор.

Быть может, в наш век

Устарела пословица:

«На Бога надейся,

А сам не плошай…»

Когда нет удачи

И рыба не ловится.

И засуха может

Сгубить урожай.

И сводит на нет

Все людские старания

Холодная воля

Жестокой судьбы.

Как смерчем земля, —

Горем души изранены.

И падают слезы

На голос мольбы.

Всевышний все видит…

И горькое бремя

Земных неудач

Растворится во мгле.

И будет в тот миг

Он незримо со всеми…

Как был Он когда-то

С людьми на земле.

* * *

Я эти строки обращаю к юным,

Чьи души, как открытая тетрадь.

Кому уже понятен взрослый юмор,

Который помогает выживать.

Хотел бы я им передать свой опыт,

От глупостей и бед предостеречь,

Чтобы в душе не оседала копоть,

Когда начнут иллюзии гореть.

Чем меньше будет разочарований,

Тем больше в сердце мудрости и сил.

А жизнь и награждает нас, и ранит,

И не поймешь – кто мил ей, кто не мил.

И к этому уже нельзя привыкнуть…

Надеясь на российское «авось»,

Судьбе не зря выплачиваем выкуп

Мы тем, чего добиться не пришлось.

Я обращаю к юным эти строки.

Пускай они не повторяют нас,

Когда мы перед недругами кротки,

А возле лжи не поднимаем глаз.

* * *

Ане

Улыбнись…

Тебе идет улыбка.

Радость из нее мне сотвори.

Я поймаю золотую рыбку,

И желанья сбудутся твои.

Правда, я пока еще ни разу

Золотую рыбку не ловил.

Просто все мы жили в мире сказок,

Этот мир мне и поныне мил.

Хочется порою впасть в наивность,

Словно жизнь лишь только началась.

Золотая рыбка оказала милость —

Приплыла сама к истоку синих глаз…

* * *

Ребенок проснулся

И смотрит в окно.

Но что он увидел,

Нам знать не дано.

Ребенку полгода

И вряд ли уже

Все ясно

Его несмышленой душе.

Природа сама

Разберется во всем.

Пока же он

В замкнутом мире своем.

Но вскоре иные

Придут времена.

Поймет он,

Что лето уже не весна.

Что доброе слово

Не дружит со злым.

И мир, что вокруг…

Неповторим.

* * *

Сиреневое пламя миндаля

Заполыхало возле наших окон.

Хотя еще средина февраля,

Но дни уже под властью солнцепека.

Не хочется отсюда уезжать

В заснеженную шумную столицу…

Стараюсь солнце в сердце удержать,

Чтоб, возвратясь, с друзьями поделиться.

Иерусалим

Борис Пастернак

Поэта я увидел в первый раз

Случайно в поликлинике Литфонда…

… Его друзья уже вернулись с фронта,

А время мне напомнило фугас

Замедленного действия, который

Потом взорвал стихами шумный город.

И этот взрыв нежданно сблизил нас.

… Поэт стоял на сцене и молчал.

Он только что прочел стихи о мире.

Зал грохотал, как волны о причал…

Он улыбался, дожидаясь штиля.

Продолжив чтенье, вдруг на миг умолк,

Волшебную строку забыв угрюмо.

И зал ему подсказывал, как мог, —

Кто шепотом, кто радостно и шумно.

Потом напишут – он стихи забыл

Нарочно, чтобы убедиться,

Что юный зал его боготворил,

К кому он обращал свои страницы.

Но он-то знал, что не порвется связь

Меж ним и залом…

Остальное – небыль.

И мысль его над залом вознеслась,

Чтоб возвратиться откровеньем Неба.

Спустя года он вспомнит вечер тот

И все слова в тиши исповедальной.

И вновь в его душе строка замрет,

Как и тогда – призывно и печально.

* * *

Как быстротечна жизнь…

Казалось, что вчера

Отметил я свое тридцатилетие.

И вдруг пришла обидная пора,

Где прожитые годы все заметнее.

Но сколько бы ни миновало лет,

Считаю их без горечи и ужаса.

Не по нежданным датам горьких бед,

А по счастливым дням любви и дружества.

* * *

Дождь перестал стучаться в окна.

И стало тихо, как в раю.

Береза, что насквозь промокла,

Склонилась в сторону мою.

Увы, но осень на пороге

С ее дождями и тоской.

И вновь в назначенные сроки

Жара уходит на покой.

* * *

Говорят, что друзей

Не должно быть много,

Как много не может быть

Королей.

Представьте —

Была б на земле

Лишь одна дорога

Для всех людей,

Живущих на ней.

И как бы тогда

Мы искали друг друга?

Сколько бы не повидали

Чужих краев…

Одной дорогой

Я шел в разлуку,

Другая дорога

Нас сблизила вновь.

И потому всякий раз душа трепетала,

Когда открывал я новых друзей.

И все ж у меня их, наверное, мало

Для долгой жизни моей.

Еврейские жены

Еврейских жен не спутаешь с другими.

Пусть даже и не близок им иврит.

Я каждую возвел бы в ранг богини,

Сперва умерив вес и аппетит.

О, как они красноречивы в споре,

Когда неправы, судя по всему.

Душа их – как разгневанное море.

И тут уже не выплыть никому.

Мой друг художник – молодой и светский,

Разводом огорчась очередным,

Спросил в тоске – «Что делать? Посоветуй».

И я сказал – «Езжай в Иерусалим…»

Престиж еврейских жен недосягаем.

Непредсказуем и характер их.

Когда они своих мужей ругают,

То потому, что очень верят в них.

В их избранность, надежность и удачу.

Боясь – не потерялись бы в толпе.

А неудачи – ничего не значат.

Была бы лишь уверенность в себе.

И чтоб не обмануть их ожиданий,

Мужья обречены на чудеса:

Рекорды, книги, бизнес женам дарят,

Чтоб гордостью наполнить их глаза.

Еврейским женам угодить не просто.

Избранник – он единственный из всех.

Они хотят любимых видеть в звездах,

В деяньях, обреченных на успех.

И потому ни в чем не знают меры,

Когда мужей выводят в короли…

Без женской одержимости и веры

Они бы на вершины не взошли…

Пою хвалу терпению мужскому.

Еврейским женам почесть воздаю.

Одна из них не просто мне знакома,

Она судьбу возвысила мою.

Иерусалим

* * *

Ане

Я счастлив снова думать о тебе,

И дум таких уже теперь не мерено.

Я радуюсь, что ты в моей судьбе.

И уходить, как будто, не намерена.

Благодарю судьбу за первый день любви.

За все другие, что еще предвидятся.

Твое молчанье и слова твои,

Как вздох царевны на влюбленность витязя.

* * *

Поэзия —

Рискованный полет.

Что страховаться

Полотном газетным?

А если падать —

Так на черный лед.

Как это и положено

Поэтам.

Сказание об Андрее Вознесенском

На Пятой авеню

Я встретился случайно

С открытым внове шармом

И с юностью своей.

На солнечной витрине

Висел пиджак печально,

Такой же, что когда-то

Носил мой друг Андрей.

Мистическое чувство

Мне душу опалило.

И распахнул я двери,

Поверив в чудеса.

Но чуда не случилось.

И я ушел уныло

От образа Андрея,

Не осушив глаза.

Я перепутал годы,

Смешал все наши даты

В надежде, что нежданно

Жизнь обратится вспять.

Но друг мой виновато

Смотрел из дальней дали,

И ничего в ответ мне

Уже не мог сказать.

…Он мчался по Нью-Йорку,

С иголочки одетый,

Как будто поднимался

Над залами Москвы.

И васильки Шагала,

Что были им воспеты,

Смотрели вслед с плаката

Глазами синевы.

В машине пел Боб Дилан,

И давней песней этой

Певец прощался с другом,

О чем никто не знал.

Последняя поездка

Великого поэта…

Но ждал Политехнический —

Его любимый зал.

…Я вижу эту сцену.

Царит на ней цветасто

Сверхсовременный витязь

И поднята рука.

Встает над залом властно

Во весь свой рост великий

Единственная в мире

Надежная строка.

Он был пижон и модник

Любил цветные кепки

И куртки от Кардена.

И шарфик à Paris.

И рядом с ним нелепо

Светился чей-то галстук,

На чьих-то старых брюках

Вздувались пузыри.

Не зря же и в стихах он

Так увлекался формой,

Что вмиг был узнаваем

Почти в любом ряду.

А что всех удивляло, —

Ему казалось нормой,

Когда бросал алмазы

В словесную руду.

Я не хочу мириться

С его земным уходом.

Не может свет погаснуть,

Когда падет во тьму.

Андрей в своей стихии,

Как Байрон, мог быть лордом.

Судьба же подарила

Небесный сан ему.

И Господа просил он

Послать ему второго,

Чтоб поровну общаться,

Он так был одинок…

Господь не принял просьбу.

Не делят Божье слово.

Жил без дублера Пушкин.

И Лермонтов, и Блок.

По синему экрану

Летят куда-то птицы.

Легки и чутки крылья,

И музыкален звук…

Но птиц тех белоснежных

Я принял за страницы,

Умчавшиеся в вечность

С его уставших рук.

В своих стихах последних

Немногого просил он:

«Храните душу чистой,

Не троньте красоту…»

Был голос полон силы.

В нем столько было веры,

Что мир, устав от крика,

Услышал просьбу ту.

Июнь. 2010.

Нью-Йорк – Москва

* * *

Добрый порыв не бывает некстати.

Доброе слово всех прочих нужней.

Я не жалею, что годы потратил

На долгожданных и верных друзей.

Правда, обида случилась однажды:

Друг оплошал на крутом вираже

И не пришел, хоть я очень нуждался,

Горькую метку оставив в душе.

Так уж случилось…

Но все мы ранимы.

И не прощаем предательств и зла…

Встретилась ложь —

Ты прошествовал мимо,

Как мимо сердца и дружба прошла.

Добрый порыв не бывает некстати.

И ничего изменить в нем нельзя.

Я бы хотел, чтоб мне верил читатель,

Как доверяют друг другу друзья.

* * *

Младший брат Онегина

Печорин

Многому учился у него.

Мог любую истину оспорить,

Только бы добиться своего.

А Татьяне и печальной Мери

С братьями весьма не повезло.

Им достались горькие потери.

А любви – насмешливое зло.

* * *

Мой читатель уходит.

Покидает меня.

Книголюбов в народе

Меньше день ото дня.

Кто-то возраст свой лечит.

Нездоров, стало быть.

А иным просто нечем

За стихи заплатить.

Те, кто бизнесом занят,

Книг не любят читать.

Не страницы, а «мани»

Им привычней листать.

Все равно я не верю,

Что разлука пришла.

С обоюдной потерей

Не смирится душа.

Все вернется когда-то

Вновь на круги своя.

Это жизнь виновата

В том, что в панике я.

* * *

Я устал от этой жизни,

От ее проблем.

От речей пустопорожних,

Взявших души в плен.

Я устал от этой жизни,

От ее невзгод,

Где горбатится

И терпит

Горести народ.

Где история в загоне,

Прошлое – в дерьме.

«Ничего не надо помнить», —

Говорят стране.

Я устал от этой жизни,

Где порядка нет,

Потому что нашей власти

Слишком мало лет.

Ей бы надо подучиться,

Прежде чем учить

Тех,

Кто смотрит с укоризной

На лихую прыть.

Я устал от этой жизни,

Взятой напрокат…

Может, кто-то мне подскажет,

Кто в том виноват?

* * *

Северный Кавказ —

Швейцарские пейзажи.

Горные вершины,

Грусть и красота…

Мне бы здесь остаться.

Я бы славно зáжил.

Да не отпускают

Отчие места.

Пятигорск

Другу

Сердце просит пощады.

Просит сбавить накал…

«Не дождешься награды,

Добрых слов и похвал.

И за то, что открыто,

По веленью любви

Ты чужие обиды

Принимал, как свои.

Призывал Божью милость

К тем, кто падал во грех.

И считал справедливость

Привилегией всех.

Не боялся начальству

Возражать на виду.

И менять свое счастье

На чужую беду.

И тупому молчанью

Вызов предпочитал,

Когда ложь величали,

Не стесняясь похвал.

Когда правду гноили,

Напрягая слова…»

Трудно жить в этом мире,

Если совесть жива.

* * *

Темами для будущих стихов —

Может обернуться жизнь поэта.

Вся – от торжества и до грехов,

Вся – от горькой тьмы до света.

Это только внешне о себе

Откровенно говорит поэт нам.

Речь его, по сути, о судьбе

И о буднях Родины заветной.

Время через частные черты

Снова распахнется настежь.

Все – от неожиданной беды

До чужого счастья.

У поэта нет других забот,

Как открыться людям.

Потому что в нем всегда живет

Эта схожесть судеб.

Памяти сына

Листаю жизнь твою, как книгу…

И с незаполненных страниц

Я вновь тебе в былое крикну:

«В непредсказуемость вернись!»

Здесь без тебя так одиноко,

Как одинок наш старый дом…

И тишина глядит из окон,

Как будто спит он мертвым сном.

Я помню – детство в нем носилось.

Вился над крышей синий дым.

Тогда еще нам не грозила

Разлука взглядом неземным.

Я думал, что так вечно будет.

Ты – рядом.

А года не в счет.

Но ты ушел…

И неподсуден

Твой неожиданный уход.

Москва – Иерусалим.

1996–2010

* * *

Дождь барабанит в окна, словно мент.

А ветер, как тупой московский пристав,

Нетерпелив, настырен и неистов,

Шумит, надеясь улучить момент,

Когда восторжествует власть его

И он сорвет иль уничтожит что-то.

О, как же опрометчива Природа,

Одобрив это злое торжество.

Но вот уже светлеет небосвод.

Наверно, скоро стихнет непогода.

И, устыдившись ярости,

Природа

В знак извиненья —

Солнце нам пошлет.

* * *

Жаворонок где-то высокó

Начинает песню на досуге.

И поет так нежно и легко,

Словно объясняется подруге.

И плывет с заоблачных высот

Это вдохновение над бездной.

И земля, устав от непогод,

Радуется музыке небесной.

Тверская элегия

Марине

Я вернулся в прожитые годы —

В Устье – в деревенскую печаль.

Те же избы там и огороды,

Та же тишь и голубая даль.

Помнишь, в Устье мы снимали дачу?

Чистый домик на краю села…

Я любил на речке порыбачить.

Как-то раз и ты со мной пошла.

И сидели мы над гладью синей —

Два неискушенных рыбака.

И удачи мысленно просили,

Но не брали рыбы червяка.

А в лесу нас ожидали грузди

И краснели ягоды в траве.

И смотрели вслед нам с легкой грустью

Васильки на утреннем жнивье.

Слушали мы пенье птиц с тобою.

Я учил тебя распознавать

Голоса дрозда и козодоя,

Словно лес был нотная тетрадь.

В августе мы уезжали в город —

Школа, дни занятий и проказ.

Но врывался в дом сосновый шорох

И печалью отзывался в нас.

Проглядел я, как ты стала взрослой,

Потому что годы принимал шутя.

В этой жизни, как и в жизни прошлой

Все равно ты для меня дитя.

Помнишь, как по северной столице

Мы бродили в первый раз с тобой?

В первый раз пришлось нам разлучиться.

Ты осталась со своей судьбой.

Обласкал тебя и принял Питер.

Заменила Волгу нáдолго Нева.

Только что-то не являлся витязь,

Чтоб сказать заветные слова.

Время шло…

Ты замуж не спешила.

Жизнь текла, судьбу не торопя.

Как-то ты наивно пошутила:

«Нет пока похожих на тебя…»

Но свершилось все, как ты хотела.

И явился витязь в добрый час.

Сколько лет с той встречи пролетело.

Сколько счастья ожидает вас.

Возвращаюсь в прожитые годы.

В тишь лесов и запах стребунца.

Обойдя обиды и невзгоды,

Катит воды юная Тверца.

* * *

Сын вопросами измучил взрослых.

Все интересует пацана:

Кто под вечер зажигает звезды?

Почему не падает луна?

И куда под утро пропадают

Звезды с небосклона и луна?

Почему нам солнце столько солнца дарит,

А луна и летом холодна?

Милый мальчик, все поймешь попозже.

Разберешься в тайнах бытия.

Но пока еще ты мало прожил,

Жизнь не хочет огорчать тебя.

Срок придет – вопросов набросает,

Огорошит хитростью друзей.

И твою наивность покромсает

Ради безопасности твоей.

А пока живи наивно и открыто.

Юный мир до удивленья прост.

Все придет – заботы и обиды,

Что загадочней луны и звезд.

* * *

Лето расплакалось перед разлукой,

Перед уходом на долгие дни.

Гром громыхал одиноко и глухо.

Лето просил я – «Повремени…»

Вслед ему шумно торопится осень,

И перекрашивает тополя.

Скоро они это золото сбросят

И подурнеет внезапно земля.

Улицы станут печальны и строги.

И поседеет знакомый пейзаж.

Ночь до утра притаится в сугробе.

Вновь я войду в ее звездный шалаш.

* * *

А поэзия, Господи, прости, должна быть глуповата.

А. С. Пушкин

Он глупостью означил простоту,

Которая распахивает душу.

Не заходите лишь за ту черту,

Где невозможно ни читать,

Ни слушать.

Ведь Пушкин сам в стихах предпочитал

Быть искренним, открытым, честным крайне.

Поэма то иль горький мадригал, —

Торил он ими путь

К взаимопониманью.

* * *

Ане

Есть в каждом возрасте свой шик.

У детства – милая бездумность.

У зрелости – карьерный пик.

А мне всего дороже юность.

Я в ней влюблялся много раз.

И это началось так рано.

От голубых до карих глаз

Блуждал я в роли Дон Жуана.

Перебирая эксклюзив,

Искал везде свою мадонну:

Чтоб профиль был ее красив,

Улыбка, голос и объемы.

И вдруг однажды ты пришла.

Явилась, как виденье свыше.

И замерла моя душа,

И взгляд твой все былое выжег.

И все забылось и ушло…

И никогда не повторится.

Девиц немалое число

Я поменял на единицу.

Я понял, что любовь одна.

А все влюбленности – игра лишь.

Я верил, что придет весна,

И только ты ее подаришь.

Так и случилось… Потому

Теперь я счастлив и спокоен.

Склоняюсь к сердцу твоему,

Как в Храме кланяюсь иконе.

* * *

Т. Ф. Пирожковой

Какое-то таинственное время:

Знать не дано, что ждет нас впереди.

То ли продлится пасмурное бремя

Всех тягостей, что встали на пути.

То ль разрешатся все проблемы века,

И просветлеют судьбы и страна.

…Вчера в лесу вдруг распушилась верба,

Хотя еще не началась весна.

Наверно, это добрый знак Природы,

И потому среди забот и дел

Вновь повторятся радостные годы,

И не обманет наступивший день.

* * *

Превыше всего отец мой ценил

Душевную чуткость и доброе имя.

И принципами не поступался своими.

И этим особо мне дорог и мил.

Когда же в России сменили режим, —

От прошлых героев до будущей славы

Мы шли по дороге сомнений и правды.

И знали, что прежнюю жизнь порешим.

Но я не забыл о заветах отца.

Дружу только с теми,

Кто честен и чуток.

И верую в дружбу, как в некое чудо,

Которому нет ни границ ни конца.

Памяти Валентины Толкуновой

Мы еще не знали горькой правды…

Стыла боль на дне печальных глаз.

Каждый день был для тебя наградой,

Но растаял их скупой запас.

Ты ушла от нас светло и тихо,

Как уходит в ночь весенний день.

И увяли ранние гвоздики.

Пала наземь неземная тень.

Солнечная женщина России

Улыбнулась нам в последний раз…

Песни по тебе заголосили.

Те, что ты оставила для нас.

Апрель. 2010

Реплика

Я открываю модную газету…

И лезет пошлость с каждой полосы.

Вы можете узнать в ней по секрету —

Какие Лепс купил себе трусы.

И что о сексе думает Наташа.

С чего у Димы заболел живот.

И сколько «бабок» примадонна Racha

Получит за двенадцатый развод.

Коллеги почему-то полагают,

Что если я не вы́знаю к утру,

С кем почивала местная Даная,

То непременно с горести умру.

Совсем уже пережелтела пресса.

К киоскам ныне очереди нет.

Смотрю на полки я без интереса

И покупаю диск взамен газет.

И слушаю любимого Россини,

Чтобы от светских сплетен отдохнуть.

Куда, куда ты катишься, Россия?

К какому примитиву держишь путь?

* * *

Моя душа в печальной эмиграции.

Я эмигрировал из пошлости и зла.

Страна моя, —

Как спертый воздух в карцере,

Где нас навек одна судьба свела.

* * *

Живет поверье – лишь весна приходит

И соки по стволам начнут свой путь,

Незримо помогаем мы Природе

Утраченную мощь ее вернуть.

Через восторг свой и свое дыханье

Мы делимся с деревьями собой…

Не потому ли по весенней рани

Вдруг со здоровьем происходит сбой.

Поспешно мы глотаем витамины,

Не понимая, что произошло.

Но тополя, березы и рябины

От нас берут и силы и тепло.

Нам не дано с Природой расставаться…

В тяжелые минуты или дни

Она нам дарит все свои богатства,

И нет у нас надежнее родни.

Так и живем, друг другу помогая.

И в этом нашей близости секрет…

Лес открывает мне ворота рая,

Я душу распахну ему в ответ.

Екатерина II

Урожденная немецкая принцесса Софья Анжелика Августа – жена великого князя Петра Федоровича, впоследствии российского императора Петра III, в 1762 году с помощью гвардии и братьев Орловых организовала дворцовый переворот, в результате которого Петр был убит, а его вдова стала императрицей под именем Екатерины II.

Историческая справка

Безвольно, в надежде безрадостной

Петр руки к Орлову простер…

В тот вечер вдова его Августа

Взошла на российский престол.

Никто еще ведать не ведал,

Что будет с Россией при ней…

Убийство и слово «победа»

Из разных взяты словарей.

Коварная чужестранка

Взошла на российский престол.

Все было постыдно и странно.

Но трон осенили крестом,

Хотя на нем запах убийства

(«Да черт с ним, коль цель удалась…»)

А грех забывается быстро,

Когда так беспамятна власть.

Принцессу короновали.

Тяжел императорский груз…

Тогда она знала едва ли,

Что так ей полюбится Русь.

Что станет принцесса Великой

Императрицей страны,

Где жизнь начала свою с лиха,

С упрятанной в сердце вины.

И, может быть, личного счастья

За это не выпало ей

В плену чужеземных пристрастий,

В кругу ненадежных друзей.

И даже на самой вершине

Почета и власти своей

Все чаще и все одержимей

Хотелось быть женщиной ей.

Хотелось быть просто любимой —

Вдали от придворной толпы…

Но счастье проносится мимо

И нету надежд у Судьбы.

И боль закипала незримо

В ее одинокой душе.

Хотелось быть просто любимой.

Да, видимо, поздно уже…

Хотя одержимость Орлова,

Восторг и влюбленность Двора

Рождали ответное слово,

Но это была лишь игра.

И не нуждаясь в участье,

Явила достойный пример…

Не зря ею так восхищался

Великий насмешник Вольтер.

* * *

На Северном Кавказе тишина.

Но неспроста она

Напряжена…

На днях здесь прогремел

Зловещий взрыв.

И над мальчишкой

Плачет мать навзрыд.

О, будь ты проклят,

Дьявольский террор!

И дьяволы,

Что живы до сих пор.

Неужто не закончится война,

Что развязала с Родиной

Шпана?!

…На северном Кавказе тишина.

Но слишком дорога ее цена.

Пятигорск. Август. 2010

* * *

Зимний лес – такой в лесу обычай

Собирает много птичьих стай.

И плывет по лесу гомон птичий,

Словно за столом звенит хрусталь.

Собирая корм, синицы скачут.

На снегу расселись снегири,

Будто это расстелили скатерть,

Вышитую пламенем зари.

Через сук салфетку перекинув,

Над гостями клонится дубок.

Набросали птицы под осину

Кучу вилок – отпечатки ног.

И в густую хвою песни спрятав,

Засыпают птицы на суках.

А внизу стоят, как поварята,

Пни в огромных белых колпаках.

* * *

Я первый свой автограф

Дал в семнадцать лет.

Такому же юнцу,

Влюбленному в поэзию.

Не думал я тогда,

Что буду стар и сед.

Живя в стихах и празднично,

И весело.

А время шло…

И сквозь его туман

Я вслушиваюсь в жизнь свою,

Как в песню.

И мальчикам даю автографы для мам,

Для их бабуль —

Теперь моих ровесниц.

Веселый комментарий

Мне мэр Нью-Йорка премию вручил.

И я на лаврах пару дней почил.

И ликовал, что признан в США,

Хотя к призу не дали ни шиша.

Зато престиж… Я первый из коллег,

Кто в шок своих соперников поверг.

Стоит скульптура на моем столе,

Как память о высоком ремесле.

Сошлись навек в пожатье две руки

Всем отчужденьям прошлым вопреки.

Мне мэр Нью-Йорка премию вручил.

И быть своим в чужбине научил.

Смотрю я с благодарностью на приз.

Поэзии не требуется виз.

В рукопожатье две страны сошлись…

Нью-Йорк

* * *

Народной артистке СССР

Вере Кузьминичне Васильевой

Вы стали светлым символом России,

Ее добра, надежды и весны.

Не потому ль Вы так всегда красивы,

Что в жизни и в ролях себе верны.

Как ни были бы наши будни зыбки,

Искусству суждено свое вершить.

Без Вашей боттичеллевской улыбки

Нам было бы трудней и горше жить.

* * *

Я еду в Тверь,

Как на чужбину…

На улице, где вырос я,

Мне и печально, и обидно

Изгоем чувствовать себя.

Ни дома отчего, ни близких,

А только боль минувших дней…

В душе стоят, как обелиски,

Родные образы друзей.

И если б не было отеля,

Где нас встречают, как родню,

Мне было б много тяжелее

Придти на улицу свою.

Давно грозится губернатор

Здесь Дом Поэзии создать.

Проходят встречи, годы, даты…

Но та же тишь и благодать.

Зато все волжские просторы

Распродаются чужакам…

Прости меня, любимый город,

Но верю я былым векам,

А не теперешним манкуртам,

Что чтят лишь выгоду свою.

А, может, мне податься к юртам?

Коль места нет в родном краю…

* * *

Обмельчала ныне наша жизнь.

Грозная когда-то сверхдержава

В лидерах себя не удержала,

Сорвалась и полетела вниз.

Отыграв божественную роль,

Имидж свой растратила внезапно.

Может, мы вернемся к славе завтра,

Но пока в душе растерянность и боль.

Юбилейное

Единственный в мире театр «Ромэн».

Не будет и нет ему равных замен.

Где так безупречен главреж и красив!

И столько с ним рядом божественных Див.

Блистают таланты, слова и глаза.

И в каждом спектакле свои чудеса.

Спасибо театру, что так знаменит!

И всем, кто искусство творит и вершит.

Мы с вами становимся много добрей,

Светлеем душою в мороке своей.

Спасибо Вам – дети театра «Ромэн»,

И мэтрам, забравшим нас в радостный плен.

Спасибо за зимнюю эту весну!

Навеки останусь я в Вашем плену.

* * *

На праведный гнев

Наложили запрет,

Чтоб власть оградить

От упреков и бед.

Народу погневаться

Можно в квартире.

В постели, в подъезде

И даже в сортире.

А к власти по-прежнему

Доступа нет.

Но если наш яростный гнев

Невзначай

Прорвется на улицу,

Словно цунами,

То синяя стая

Расправится с нами.

От гнева останется

Боль и печаль.

И улицей стала

Теперь для меня

Из книги

Любая страница моя.

* * *

Шел первый месяц весны.

Веселый месяц цветений.

Уже позабылись сны

Из белой поры метелей.

А мне восемнадцать лет.

И все меня умиляет:

Отцовский велосипед

Что вновь колесом виляет.

И спящий на солнце кот.

Сиреневый плеск сирени.

И модный в те дни фокстрот,

И фея в программе «Время».

А Волга катит волну.

Я слышу смеется мама…

И память, как фонограмма,

Озвучивает весну.

Единая непобедимая

Восходит на трибуну лидер,

Читает радужный доклад…

И за страницами не видит,

Что цифры с правдой невпопад.

Как невпопад слова с Россией

О том, что жизнь вошла в зенит…

Но лидер строит речь красиво

И верит в то, что говорит.

Коллеги не щадят ладоней,

Напомнив съезд КПСС…

Хотя другой плакат на доме,

Но в доме старый политес:

И то же чинопочитанье,

И демагогия, и лесть.

А я еще надеюсь втайне

Счастливой родину узреть.

Но как уже не раз бывало, —

В ответ – слова, слова, слова…

Страна от них давно устала.

И неприязнь ее права.

И душу бередит досада,

Что дело подменила прыть…

А нам не так уж много надо:

Всего-то лишь – достойно жить.

Чтоб при зарплатах и свободах,

Когда твой голос слышит власть.

Чтоб было с нею у народа

Все вместе – радость и напасть.

Но в подражание Союзу

В России партия одна.

Она не чувствует конфуза,

Что вновь единственна она.

И мнимая многопартийность

Нам обещает благодать:

Оказана меньшинствам милость —

Присутствовать, а не решать.

Пока безмолствует Россия,

Все будет так же…

Но скажи —

Откуда это в нас бессилье —

Жить по указке и во лжи?!

* * *

В Россию вновь явились господа.

И отобрав свободу у народа

Они его послали в никуда.

И нет на них семнадцатого года.

Простые люди ныне не в чести.

Хотя на них и держится держава.

Ошиблись мы при выборе пути,

Уж если свой народ лишили права

Хозяином почувствовать себя

И не зависеть от господской воли…

Куда ты мчишься, Русь?

Пугаясь и скорбя,

Изнемогая от забот и боли?!

И есть ли впереди заветный миг

Вернуть народу право —

Быть свободным?

И потому великим,

Как велик

Весь путь его,

Когда он был НАРОДОМ.

Иерусалим

У меня здесь родственников нет.

И признаюсь честно —

Очень жаль.

Но открыл мне тайну Интернет —

Кто-то в нем сказал:

«Уже немало лет

Родственник Андрея

Весь Израиль…»

Евгению Евтушенко

Поэзия, как и любовь, призванье.

И ты был призван ею в небесах.

А на земле она – как наказанье,

Как радость с болью,

Как восторг и страх.

Испытывал тебя Всевышний модой

И славой, заработанной трудом.

А чья-то зависть непотребной мордой

Склонялась вновь над письменным столом.

Но с первых строк всегда была превыше

Та искренность, которой ты болел.

И потому ты в этих битвах выжил,

И одолел ничтожный беспредел.

Хотя твой гений был не раз обруган,

Душа осталась верной доброте…

И так хотелось видеть рядом друга,

Но приходили вечные не те.

Еще не время подводить итоги.

Нет срока вдохновенью твоему.

Хотя пора подумать нам о Боге,

Но только в смысле верности ему.

Прости, Поэт, за отдаленность судеб,

За редкую возможность добрых встреч.

Мы иногда так молчаливо любим,

Что ни к чему возвышенная речь.

Без вины виноватый

Ему предложили покинуть

Лукавую нашу страну.

Он думал:

«Уж лучше погибнуть,

Пускай за чужую вину…

Но я не хочу, чтобы люди

Поверили гнусной молве.

Я совести только подсуден.

Не злобе, не лжи, не мольбе.

По жизни я был независим.

Не прятал от правды глаза.

Теперь отовсюду я выслан…

Из честности выслать нельзя.

Уж лучше пойду я на нары,

Пускай на виду у страны.

Ведь был бы отъезд, как подарок

Врагам…

И признаньем вины.

Но я не пляшу под их дудку.

Всевышний рассудит наш спор.

Хоть кто-то взбешен не на шутку,

Что шел я наперекор.

А судьям в родном государстве

По совести жить не дадут.

Тут каждый под властью распластан.

А значит, не честен их суд.»

* * *

Претенциозность мне всегда была чужда.

Душа к высокой простоте стремится.

Где Слово, как открытая звезда,

Вдруг осветит нежданную страницу.

Мне с ребусами в книгах не везло.

Поэзия не зря с любовью схожа:

Все в ней открыто, просто и светло.

И быть иначе, думаю, не может.

Стихи – не ребус и не лабиринт.

Входите в них,

Как все мы входим в дружбу.

А если надо – позову на ринг,

Когда врага нам отчихвостить нужно.

Претенциозность мне всегда была чужда.

Хочу остаться близким в мире Божьем

Тем,

Для кого горит моя звезда,

Кто свет ее

Своей душой продолжил…

Песня моряка

Ты живешь на тихом острове

На краю чужой земли.

Якорь мы у пирса бросили.

И на берег твой сошли.

Ты мне встретилась на улице.

Не случайно, может быть…

Назвалась с улыбкой Джулией,

Чтоб не смог тебя забыть.

Мы прошлись с тобой по острову,

Словно по твоей судьбе.

Ах ты, жизнь моя заморская

На уплывшем корабле.

Вспомню я вдали от берега

Взгляд, далекий как маяк.

Без тебя и жизнь, наверное,

Здесь не сладится никак.

* * *

Куда бы ни вела меня дорога,

Какие б книги ни легли на стол,

Но в мудрости великого Востока

Я силу для души своей обрел.

Перед судьбой не опускаю руки.

Перед врагом глаза не отводил.

И верил сердцу в горе и в разлуке.

И знал – на все опять достанет сил.

Из прошлого

Привлекла меня ты красотою.

Но за ней – игра и суета.

А пенять – занятие пустое.

Да сказать по правде – на черта?

Потому все кончилось разлукой.

Но во имя будущих побед,

В Интернете имидж свой настукай,

Помести кокетливый портрет.

Может, кто-то обмануться хочет,

Как когда-то обманулся я.

Но любой обман всегда порочен,

Как порочна красота твоя.

Может, и звучит все это грубо…

Может, и во мне взыграла злость?

Не суди меня за эту ругань.

Просто все забыть не удалось.

Отцы и дети

К полемике с одним молодым функционером

Приходят во власть

Молодые ребята…

Им кажется – жизнь

Начинается с них.

А все, что свершалось

Без них и когда-то,

Пусть даже вчера, —

Это надо в архив.

Они в свою избранность

Веруют свято,

Хотя ни успехов пока,

Ни имен.

А мы перед ними

Кругом виноваты

За то, что мы старше.

Но тоже живем.

Поэтому самым крутым

Захотелось

Создать из апломба

Свой собственный стиль,

Чтоб опыт чужой

И житейскую зрелость

Отправить на свалку

Иль скинуть в утиль.

Прочтите Рокфеллера —

Мудрого деда.

Он как-то сказал,

Словно дал вам под дых,

Что если нужны ему

Грузчики где-то,

Для этой работы

Он брал молодых.

А зрелые люди —

Для важного дела.

И вряд ли получится

Что-то без них.

Любуйтесь собою,

В надежде, что лица

Прикроют убожество

Душ и идей…

Когда же опять с вами

Глупость случится, —

Уж вы не спешите,

Пожалуйста, с ней.

* * *

Если вас столкнули с пьедестала,

Не забудьте позу поменять.

На земле быть шаржем не пристало,

Шаржем на утраченную стать.

Жизнь проста… Чем выше ты вознесся,

Тем больнее падать с высоты.

А карьера – нечто вроде кросса,

Не сходи с дистанции в кусты.

Сколько видел я таких отставших,

Неудачей брошенных в нули…

Кто теперь на пьедесталах ваших?

Как живется вам от них вдали?

* * *

Наша жизнь, как цунами:

Все пошло кувырком.

Поменялись местами

Произвол и закон.

Поменялись местами

Чистоган с чистотой.

Мы с надеждой расстались,

Как с затеей пустой.

На счету мало денег? —

От ворот – поворот.

Власть взяла в руки веник.

Выметает народ.

Выше личного блага

Ничего у ней нет.

А захочешь поплакать, —

Насмешишь белый свет.

Ты о совесть прилюдно

Невзначай не споткнись…

Стала очень уж лютой

Эта новая жизнь.

* * *

Три времени года – всего лишь три дня.

Три дня – все богатство мое.

Весной в первый день ты была для меня.

Надеждой и светом ее.

Второй день ты летом была для меня.

Неистовым зноем любви.

И все трепетало в тебе от огня —

И губы, и руки твои.

День третий в слезинке твоей задрожал.

Ты осенью стала моей.

С прощальною силою вспыхнул пожар

Любви и печали твоей.

А после для нас наступила зима.

Разлука на много годов.

И оба с тобою сошли мы с ума

От горьких ее холодов.

* * *

Я давно в эту тишь влюблен,

В эту добрую красоту…

Лес – зеленый мой перезвон.

Где еще я такой найду?

Прямодушен ты, без затей.

Если вдруг заплутал грибник,

Ты его добротой своей

К солнцу выведешь напрямик.

Если буря застанет вдруг

На пути грибника того, —

Сколько дружеских мягких рук

От дождя заслонят его.

Как тогда хорошо прильнуть

Головой к твоему плечу…

Лес мой, лес,

Я хоть чем-нибудь

На тебя походить хочу.

Первая любовь

Вечер красит окна в синий цвет.

Но в душе моей все краски меркнут…

Я один…

И рядом твой портрет.

Я при нем,

Как одинокий Вертер.

Мне еще всего пятнадцать лет.

Ты на целый класс меня моложе.

Но собрали срочно педсовет

И теперь мы видеться не сможем.

Потому что взрослые ханжи

Позабыли, что такое юность…

Не затем друг друга мы нашли,

Чтоб не видеть, не любить,

Не думать.

Но тебя вдруг увезли на юг.

И остался я один с любовью.

Небу, видно, было недосуг

Осчастливить нас тогда с тобою.

Вот и все… И понеслись года.

Стерлись все обиды и невзгоды.

И ушла надежда в никуда.

И устал считать я наши годы.

Больше мы не виделись с тобой.

Но портрет твой из далекой дали

До сих пор все излучает боль.

До сих пор твою улыбку дарит.

Послание земляку

Романтик русского пейзажа —

Ефрем Иванович Зверьков

Пришел навек в искусство наше

С родимых волжских берегов.

Земля Тверская одарила

Талантом друга моего.

И каждый холст – восторг и диво.

И вечной жизни торжество.

Еще он много нам расскажет,

С утра вставая у холста…

С его задумчивых пейзажей

В душе восходит красота.

Живите счастливо и долго,

Творите, радуйте нас всех…

И как бессмертна наша Волга,

Так будет вечным Ваш успех.

* * *

ТВ теперь театр для двоих.

Два лидера свои играют роли.

Мы слушаем с надеждой

Или с болью

С экрана монологи их.

А жизнь страны идет своим путем.

Растим детей, надеемся и строим,

По зависти кому-то ямы роем,

И тут же воздаем хвалу героям,

Едва страна покончила с огнем.

Дай Бог, чтоб жизнь не обманул пиар.

И все, что говорится нам с экрана,

Не повторит заманчивость обмана,

На что у власти есть особый дар.

* * *

Я чувствую в России себя чужим.

В. Познер. Из интервью «Комсомольской правде».

Зачем же вы приехали в Россию,

Когда вы так не любите ее?!

Ну, ладно бы раствор в цехах месили,

Иль собирали б на полях жнивье.

А то ведь всех учить нас норовите,

Раскинув по экрану свой портрет.

Чему вы нас научите, учитель?

Россия – навсегда – не ваш предмет.

Не верю, чтоб Америка смирилась,

Когда б пришлось вам отвергать ее.

А здесь все можно…

Окажите милость,

Вернитесь в обиталище свое.

Там не придется вам кривить душою

И сокрушаться о судьбе своей,

Чтоб не был наш экран зашорен

Неискренностью лжеучителей.

Эпиграф к спектаклю

«Ужин с дураком»

Я ужинаю в среду с дураком.

Он из числа благонадежных граждан.

Но я пока с ним даже не знаком.

А, впрочем, это и не так уж важно.

Я позабавлюсь от души и вслух,

Когда дурак заявится на ужин.

Уж сколько соберет он оплеух!

И как он будет мыслями натужен!

Я отточу язвительность свою,

Хотя ничто я изменить не в силах…

По-прежнему в моем родном краю

Власть держится на лести и дебилах.

* * *

Народной артистке СССР

Татьяне Ивановне Шмыге

Есть на свете Королевство,

Мир мелодий и любви…

Королева в нем прелестна,

Потому что это Вы!

Жизнь добра и вдохновенна,

Души к Вам вознесены.

Помню, Вы взошли на сцену,

Как предчувствие весны,

Как ее очарованье,

Где земля вовсю цветет.

Знали мы уже заранее,

Что бессмертен Ваш полет.

А судьба не поскупилась

Одарить Вас красотой…

Оказали Вы нам милость,

Распахнули Дом Святой,

Полный музыки и света…

Где талант Ваш правит бал.

Где впервые Виолетта,

Всех сразила наповал.

И смеялась Королева,

И влюбляла нас в свой Дар…

И никто не шел налево

От ее волшебных чар.

Все помечено судьбою,

И талантом, и трудом…

Вы украсили собою

Королевство, сан и трон.

* * *

Милиции повысили разряд.

Теперь она полицией зовется.

Не знаю, как для нас

Все отзовется,

Но Президент новации сей

Рад.

Мы присягаем новым временам.

Неведомое будущее, «Здравствуй!»

Мы станем

полицейским

государством?

Печалиться

Иль радоваться нам?

* * *

Когда на город опустился мрак,

Какой-то хулиган

В роскошном джипе

Стал из окна расстреливать собак…

То ли больной был,

То ли много выпил.

Никто его остановить не мог.

Он совершал на скорости убийства.

И мучился от боли чей-то дог.

И разрывалась тишина от визга.

Слепой старик шел в темь с поводырем.

Четвероногий друг его погиб на месте…

Но мы убийцу все равно найдем.

И содрогнется он от нашей мести.

* * *

Я не ханжа и не брюзга,

Но мне не в кайф твоя серьга,

Которой ухо ты пронзил…

Не знаю – гей ты иль дебил.

Но уж другим тебе не быть.

И можно в джунгли уходить.

Там и косичка, и серьга

Еще в цене наверняка…

Зурабу Церетели

Склоняю голову перед тобою, Мастер.

И свой восторг доверю я словам.

Когда ты снова у мольберта счастлив,

Твоя любовь передается нам.

А дом по крышу полнится цветами.

Мы пьем их аромат, как пьют вино.

И снова я перед искусством замер,

Которому бессмертье суждено.

Живешь ты в мире грусти и оваций, —

Великого Да Винчи побратим…

Не уставая в дружбе признаваться,

Глядит душа твоя с прославленных картин.

* * *

Какое холодное имя – Андрей.

Я имени этого много добрей.

В нем нежности нет,

Теплоты и любви.

Ты именем этим меня не зови.

Придумай какой-нибудь суффикс к нему.

И новое имя я сразу приму.

Меланхолия

Мне жить порой не хочется.

Я все уже познал —

И горечь одиночества,

И поздней страсти шквал.

Но уходить умышленно

Из жизни – тяжкий грех.

Не брал у ней я лишнего.

Не создавал помех.

Богатства не выпрашивал,

А жил по мере сил.

И у себя вчерашнего

Я счастья не просил.

А если что не ладилось

Иль били душу в кровь,

Из веры, как из кладезя,

Я черпал силы вновь.

И ты своею нежностью

Жизнь возвращала мне.

Не потому ль по-прежнему

Я на лихом коне.

А то, что жить не хочется,

Так это все хандра…

И в горести, и в почестях

Жизнь, в сущности, добра.

* * *

В каждой вере есть свои фанаты.

Разве ж проповедует Коран,

Чтобы поднимался брат на брата…

Но не всем, как видно, разум дан.

До сих пор не принимает сердце

Крестоносцев, сеявших огонь,

На кострах сжигавших иноверцев

Лишь за то, что Бог у них другой.

Есть фанаты и средь иудеев,

Что иной религии не чтут.

Но пришли мы в этот мир,

Надеясь,

Что одна судьба у нас и суд.

Что для всех религий места хватит,

Как тепла и доброты на всех…

Вновь Земля своею кровью платит

За чужую ненависть и грех.

* * *

Я увидел свой скелет

И застыл от ужаса.

Мой рентгеновский портрет

Стал проверкой мужества.

Я разглядывал его,

Словно травматолог.

И не понял ничего —

Стар я или молод.

Хорошо, что снимок мой

Снят был не посмертно.

Я принес его домой

С недоверьем смерда.

И повесил свой скелет

Рядом с книжным шкафом…

Смотрит мрачно старый Фет,

И смеется Кафка…

* * *

Мы жили рядом,

Но не в смысле дома.

Мы жили рядом

Сердцем и душой.

Наверно, я соседом

Был недобрым,

Когда была ты

Столько лет чужой.

Не то, чтобы чужой,

Скорей одной из многих:

И почему я был настолько туп,

Что не сумел увидеть

В наших встречах строгих

Печальную влюбленность

Глаз и губ…

И только случай,

А скорей судьба мне

Вдруг обнажила таинство любви…

И до сих пор не затихает пламя,

В котором сжег я те года свои.

* * *

Чýдное время – восточная осень…

Дали прозрачны и пальмы грустны.

Красное море на берег выносит

Тихие ритмы лазурной волны.

Пишет Природа поэму раздумий,

Мудрую сказку о нас и себе.

И в тишине, и загадочном шуме

Видятся мне перемены в судьбе.

Эйлат

* * *

Власть воюет с собственным народом.

Все при ней – и хитрость, и расчет:

То отпустит цены мимоходом,

То дубинки к митингу пошлет.

Может без вины в сизо упрятать

Каждого, кто на нее сердит.

Например, за то, что оказался рядом

С теми, кто ей правду говорит.

Власть воюет с собственным народом.

И за счет народа разжирев,

Бой ведет уже широким фронтом,

Вызывая справедливый гнев.

Видел я, как дачи разрушали

Под инфаркты и под женский крик.

Видимо, кому-то помешали

Ветераны из села «Речник».

А закон у нас теперь, как дышло.

Для чинуш все средства хороши.

Поднапрягся чуть, – глядишь, и вышло…

И уходит истина в бомжи.

Власть при всех чинах и капиталах

Верит, что всегда права она.

Но войну позорно проиграла,

Хоть и продолжается война.

* * *

Я останусь навсегда двадцатилетним,

Если не по внешности судить,

А по той наивности и бредням,

Без которых мне уже не жить.

Я останусь навсегда двадцатилетним,

Потому что верил с юных лет,

Что не буду средь коллег последним.

Впрочем, среди них последних нет.

Я останусь навсегда двадцатилетним,

Потому что радостно живу.

Восторгаясь то закатом летним,

То седыми льдами на плову.

Я останусь навсегда двадцатилетним.

Потому что ты всегда со мной.

Ну, а счастье не дается в среднем.

Только все —

На весь наш путь земной.

Возвращаясь в прожитые годы

Три птицы

Три птицы увидел я

В небе пустом.

Ворону, летевшую вкось.

Орла над высоким

Весенним гнездом.

Сороку, схватившую кость.

Ворона летела, не зная куда,

В расчете на птичье «авось».

Сорока, вкусившая радость труда,

Собаке оставила кость.

Орел, воспаривший

Над холодом скал,

Высматривал сверху обед.

И в эти минуты он тоже не знал,

А будет обед или нет.

И каждая птица была занята.

У каждой был свой интерес.

… Ворону сбил ястреб

Над сенью куста,

Упавший на жертву с небес.

Сорока добычу оставила псу,

Едва не лишившись крыла.

И сгинул орел,

Улетевший в грозу.

И тело река приняла.

Три птицы увидел я

В небе пустом:

Синицу, грача, пустельгу.

А что с теми птицами

Стало потом,

Я вам рассказать не могу.

Разговор с морем

Которые сутки все море штормит.

Неужто на шторм не истрачен лимит?

Но катятся волны с утра до утра.

А все говорят, что природа мудра.

Вон сколько впустую затрачено сил…

Как будто бы кто-то об этом просил.

Капризный, неистовый, злой водоем.

Мне жалко всю живность, живущую в нем.

Наверно, у крабов от шума мигрень.

Я морю кричу: «Неужели не лень

Тебе эти тонны бросать день-деньской?

Неужто тебе неприятен покой?»

И море вступило со мной в разговор:

«Я мщу за молчание мертвых озер.

За горькую тишь изведенных лесов.

За память притихших речных голосов.

Хочу, чтоб вам души омыла волна.

Чтоб помнили люди —

Природа сильна…»

* * *

Ане

Наступил наш юбилейный год…

Мы его отпразднуем однажды

В день, когда последний снег сойдет

И пробьется к свету первый ландыш.

Юбилей – заветное число.

Грусть и радость на одной странице.

Грустно потому, что все прошло.

Радостно, поскольку все продлится.

Но велик любви моей запас.

И судьба не обойдет нас чашей.

Все былое – остается в нас.

Все проходит, – заново начавшись.

* * *

Андрею Вознесенскому

Изба смотрела на закат,

Дыша озерной сыростью.

Здесь жил великий мой собрат.

Волшебник Божьей милостью.

Он околдовывал зарю,

Купавшуюся в озере.

Он ей шептал: «Я повторю

Твое виденье в образе…»

Но чьим-то именем томим,

Не помнил об обещанном.

Заря, обманутая им,

Бледнела, словно женщина.

И погружался мир во тьму.

И сквозь его видения

Являлась женщина ему.

А, может, только тень ее.

Не говорила, не звала,

Лишь грустно улыбалась.

Наверно, Музою была

И потому являлась.

* * *

Уходят безвозвратно ветераны —

Бывалые рубаки и бойцы…

Уходят в нашу память,

На экраны.

На горькие газетные столбцы.

Мы скорбно провожаем их в дорогу.

И говорим последние слова.

И верим, не лукавя перед Богом,

Что юность их по-прежнему жива.

Она летит в космические дали

И на земле выращивает хлеб…

На их мундирах светятся медали

Такие же, как у идущих вслед.

* * *

Олегу Комову

Из всех открытий всего дороже

Открытье друга, его души.

И мы с тобой, словно два прохожих,

Почти всю жизнь к этой встрече шли.

И наша дружба, как древний город,

Что прячет в недрах своих земля.

Я открываю твои просторы

Добра и света… Поздравь меня.

Я открываю твои печали,

Твои восторги в самом себе,

Чтоб две души, две судьбы звучали,

Как два цветка на одном стебле.

И если нас доконает служба,

Иссушит боль иль собьет вина, —

Нам будет донором наша дружба,

А группа крови у нас одна.

* * *

Я во сне не летаю,

А падаю вниз.

Для полетов, как видно,

Года мои вышли…

Вот гора надо мной,

Словно черный карниз,

У покатой,

Окрашенной в синее крыши.

Я боюсь высоты.

Наяву. И во сне…

И когда я лечу

В бесконечную пропасть,

Обрывается сон.

И приходят ко мне

Ожидание чуда.

И смутная робость.

Начинается день,

Забывается сон.

Но лишь встречу тебя —

Та же нá сердце робость.

Улыбаешься ты.

Я как будто спасен.

Хоть опять я лечу

В бесконечную пропасть.

Ода плову

Когда в узбекском доме праздник…

(Там праздник, если гость пришел…)

Вас поразит многообразьем

И щедростью просторный стол.

Похож на южные базары,

Тот стол соблазн в себе таит.

Да будь ты немощным и старым,

Проснется волчий аппетит.

Узбекский стол…

В такую пору,

Когда в Москве трещит мороз,

Он зелени и фруктов гору

Нам в лучшем виде преподнес.

Ни прозой мне и ни стихами

Не описать узбекский стол…

Вот разговоры затихают

И вносят плов.

Как на престол

Его хозяин водружает

Среди закусок и вина.

И плов весь стол преображает.

И как ни сыт ты – бьет слюна.

Сияет стол, сияют лица.

Вкушай и доброту твори.

А в пиалушках чай дымится,

Зеленый, как глаза твои.

Но тостов нет.

Таков обычай.

Им после плова не звенеть…

«Дай сигарету…»

«Нет ли спичек…»

И все.

И можно умереть.

Ташкент

* * *

Я разных людей встречал —

Лукавых, смешных и добрых.

Крутых, как девятый вал,

И вспыльчивых, словно порох.

Одни, как хитрая речь.

Другие открыты настежь.

О, сколько же было встреч

И с бедами, и со счастьем.

То нáдолго, то на миг.

Все в сердце моем осталось…

Одни – это целый мир.

Другие – такая малость.

Пусть встречи порой напасть.

Со всеми хочу встречаться.

Чтоб вдруг до одних не пасть,

А до других подняться.

* * *

Бывает, что мы речи произносим

У гроба по написанной шпаргалке.

О, если б мертвый видел, как мы жалки,

Когда в кармане скорбь свою приносим.

И так же радость делим иногда,

Не отрывая взгляда от страницы…

Еще бы научиться нам стыдиться,

Да жаль, что нет шпаргалки для стыда.

* * *

На берегу Тверцы

Безлюдно и печально.

А по траве, замерзшей

Белой вязью,

Зима сообщила нам печатно,

Что скоро к нам пожалует

На праздник.

Все дачники поуезжали в город.

И увезли с собою детский смех.

Разбитому скворечнику за ворот

То дождь летит,

То тихий ранний снег.

Лес полон тишины и желтых листьев.

Покинули природу птичьи стаи.

Колонный зал остался без артистов.

Душа моя без музыки осталась.

* * *

Однажды я возьму рюкзак на плечи

И побреду – без цели и дорог —

В тот мир, где сосны вновь меня излечат

От всяких напридуманных хвороб.

В тот мир, где ввечеру роса дымится

И птичьи песни прячутся в листве.

Где маки, как нежданные зарницы,

Утрами загораются в траве.

Где прямо в сердце падает роса мне

С тяжелых сосен, радостных берез…

Где овцами лежат крутые камни

И пруд зеленой тишиной зарос.

И знаю я – Природа мне поможет

Здесь разобраться в тайнах бытия:

И в том, что сердце вновь мое тревожит,

И в том, к чему стал равнодушен я.

* * *

Фотоснимок хранится

В моем столе

Грустной памятью

Прожитых дней…

Если фото поверить, —

На доброй земле

Нет красивей,

Душевней тебя

И нежней.

Но меня не обманет

Твоя красота.

Хоть порою

О ней вспоминаю,

Скорбя…

Не тревожь меня взглядом.

Ты вовсе не та,

За кого ты пытаешься

Выдать себя.

* * *

Последние дни февраля

Неистовы и искристы.

Еще не проснулась земля,

А тополю грезятся листья.

И вьюга, как белый медведь,

Поднявшись на задние лапы,

Опять начинает реветь,

Почуяв восторженный запах.

Я все это видел не раз.

Ведь все на земле повторимо.

И весны пройдут через нас,

Как входят в нас белые зимы.

* * *

Чтоб ты не захлебнулась морем,

Плывет он рядом в ранний час.

Когда ж захлебывалась горем,

Он от беды тебя не спас.

К чему теперь об этом помнить?!

А надо бы, чтоб дальше жить,

Лишь слово доброе промолвить.

На плечи руки положить.

Бывает легче прыгнуть в пламя,

И мужеством осилить смерть,

Чем за текущими делами

Родную душу рассмотреть.

* * *

В березовой роще стряслась беда:

Галчонок выпорхнул из гнезда.

А был еще он и слаб, и мал.

Ему для полетов не вышел срок.

Он черным камнем в траву упал.

И как ни бился – взлететь не мог.

Не пропадать же галчонку здесь.

Пришлось мне с ним

На березу лезть.

Я кладу летуна обратно

Осторожной рукой.

Возвращаю галчатам брата.

Возвращаю гнезду покой.

Мать приносит галчонку пищу.

Стих над рощею птичий грай…

Подрасти-ка сперва, дружище.

Подрасти, а потом летай…

* * *

Я в «Юности» печатал юных гениев

С седыми мастерами наравне.

Одним судьба ответила забвением.

Другие вознеслись на той волне.

Журнал гордился тиражом и славою.

И трудно пробивался к торжеству.

И власть, что не была в те годы слабою,

Считалась с властью имени его.

Но все забылось и печально минуло.

Журнал иссяк, как в засуху родник.

Виновных нет…

И время тихо вынуло

Его из кипы популярных книг.

Земляку

Живет отставной полковник

В квартире из трех комнат.

Живет не один – с женой.

С собакой и тишиной.

И все у него заслуженно —

Пенсия и почет.

Голос в боях простуженный,

Шрамы наперечет.

А жизнь-то почти прошла.

И все в этой жизни было…

Да вот жена подвела —

И сына не подарила,

И дочку не родила.

Живут старики вдвоем.

Писем не получают,

Детей своих не встречают,

Внучат не качают.

И дом их пустой печален,

Как осенью водоем…

А счастья-то, ох как хочется!

И жалко мне их до слез.

Идут они мимо почестей,

И рядом – как одиночество

Белый шагает пес.

Идет отслуживший витязь

Сквозь память,

Сквозь бой, сквозь дым…

Люди, остановитесь,

Встретите – улыбнитесь.

Заговорите с ним.

* * *

Из тех троих, что в Беловежской пуще

Соображали развалить Союз,

Один был много и хитрей, и круче,

Поскольку знал – какой валили груз.

И рухнула великая держава,

И злоба полетела ей вослед,

Как будто не она в узде держала

Непрочный мир молчанием ракет.

И радовались в западных спецслужбах,

Что план их был так быстро претворен.

Исчез Союз…

И развалилась дружба,

И Русь осталась с голым королем.

* * *

Все продается и все покупается:

Совесть, карьера, успех и уют.

Дайте на лапу, кому полагается.

Люди берут, когда много дают.

Как это все наши души уродует.

Подло живем… Но довольны вполне.

Если ты – гений, отмечен природою, —

Это не значит, что ты на коне.

Лодырь тебя обойдет на экзаменах,

Бездарь займет твое место в НИИ.

Связи отца и знакомые мамины

Много сильней, чем таланты твои.

Может быть, я и прибегнул к гиперболе,

Чтоб осмеять этот пагубный стиль.

В жизни нередко становятся первыми

Те, кто себя хорошо оплатил.

* * *

Полюбила девочка мужчину.

У мужчины дети и жена.

А в глазах усталость,

А у глаз морщины.

На висках мужчины седина.

И мужчина знает о девчонке,

Но проходит мимо, как чужой.

Только все он думает о чем-то,

Возвращаясь вечером домой.

Но ни словом и ни взглядом даже

Он не выдает свою беду.

И девчонке этой о любви не скажет,

Хоть молчать порой невмоготу.

* * *

На булавке бьется стрекоза,

Неподвижно выпучив глаза.

Крыльями прозрачно шелестит.

Кажется, рывок – и полетит.

Но булавка крепко, как копье

Пригвоздила нá стену ее.

И, раскинув крылья, стрекоза

Погасила круглые глаза.

Вытянулась в темную струну

И вернула дому тишину.

Так она в порыве и замрет,

Будто приготовилась в полет.

Полярный день

Зажег над тундрой свет

Полярный день.

И темнота —

Лишь собственная тень.

Ребятам там раздолье день-деньской:

Не знает мать, когда их звать домой.

И для влюбленных – чудная пора —

Не надо расставаться до утра.

Лишь рыбакам не повезло чуть-чуть —

Боится солнце в море заглянуть.

Но и оно светлеет иногда,

Когда оттуда тянут невода.

Пианист

Свою судьбу поди узнай заранее…

И он не знал, что музыку предаст

За чаевые в модном ресторане,

Где с постным видом развлекает нас.

Играет он, как будто отбывает

Свой срок на круглом стуле у фоно.

И музыкой веселой отпевает

Талант, уже загубленный давно.

А дома снова будет слушать Баха,

Когда засядет за уроки дочь…

Мурашками полезут под рубаху

Воспоминанья…

Он их гонит прочь.

И глядя вновь на худенькие руки,

Вдруг пожалеет искренне себя,

Что растерял божественные звуки,

В которых и была его судьба.

* * *

Как близко ты… И как ты далеко.

Но эту даль весельем не наполнить.

Я ухожу в твои глаза, как в полночь,

И понимаю – как там нелегко.

Как нелегко все позабыть и помнить,

Вести годам неумолимый счет.

Я ухожу в твои глаза, как в полночь…

И все же верю – скоро рассветет.

Я жду рассвета…

Он в свой срок настанет.

Глаза твои и мир преобразит.

Душа твоя пока в воспоминаньях.

И голос мой по прошлому скользит.

Афродита

И вышла из воды весенней

На берег моего стола.

Свела стыдливые колени

И тихо руки подняла.

Я в красоту ее влюбляюсь,

Хотя из камня красота.

Моя любовь над ней, как аист,

У опустевшего гнезда.

Ее улыбка неземная

Мне краше праздничного дня.

И Афродита это знает.

И не уходит от меня.

Сосна

Пробужденное ото сна,

Солнце встало, рассеяв тьму.

Запылала вдали сосна,

Ветви все устремив к нему.

Говорят, будто та сосна

Раньше в роще росла глухой,

Где зеленая тишина

Вся пропахла насквозь смолой.

Где, как сумерки, дни темны

Над негромкой печалью трав.

Где ютилась она в тени,

Света белого не видав.

Но однажды, привстав чуть-чуть,

С солнцем встретилась вдруг сосна…

Утопая в цветах по грудь,

Устремилась к нему она.

До чего же был день хорош!

Разноцветная тишина.

Забежав в молодую рожь,

Замерла на бегу сосна.

Оглянулась на темный лес,

И осталась навеки здесь.

Чтобы зори утрами пить,

Чтобы к солнцу поближе быть.

Голубая планета

Не люблю «голубых»,

Нарушающих заповедь Бога.

Искажающих то,

Что Всевышним предрешено:

Небеса – для орлов,

Для паломников к Богу – дорога.

И для встречи друзей —

Королевский прием и вино.

Не люблю «голубых»,

Унижающих женщин собою:

Их наряды у слабого пола

Взяты напрокат…

Как кощунственно пляску

Затеять в Соборе,

Так нелепо, когда у супруга

«Жена бородат».

Что б пришлось пережить

Василисе Прекрасной,

Если б юный царевич невесту свою

Поменял бы, – как солнечный день —

На ненастный,

На Добрыню Никитича или Илью.

Потому и в опасности наша планета,

Что беспечно живет в мираже голубом.

Но однажды спохватится вдруг,

Что бездетна,

И опять к обезьянам пойдет на поклон.

* * *

Банальный случай – друга предал друг.

То ль бес попутал, то ли позавидовал.

Когда-нибудь сойдет он в Дантов круг.

Предателей там видано-невидано.

У каждого, наверно, есть свой Брут.

Но если даже предавали Господа,

То нас-то и подавно предадут.

Теперь все это делается попросту.

Друзей не выбирают наугад.

Но я живу по-прежнему доверчиво,

И если вправду существует ад,

То к этому уже добавить нечего.

Встреча с ветераном

Сидит человек в президиуме.

Человеку за шестьдесят.

Вспоминает всю жизнь, по-видимому,

В чем был прав он и виноват.

И глядит на ребячьи лица.

С виду строг и неумолим.

И в душе перед ними винится —

Перед будущим молодым.

А виниться-то вроде не в чем.

Жизнь он прожил в труде, в бою.

Всю эпоху взвалив на плечи,

Честно ношу он нес свою.

Ну, а все-таки, ну, а все-таки

Жизнь полна не одними взлетами.

Были промахи, были горести.

Всяко было порой на совести.

Человек молчалив и светел.

Перед будущим он винится.

Он мечтает, что в этих детях

Только лучшее повторится.

* * *

Приходит опыт и уходят годы.

Оглядываясь на неровный путь,

Чему-то там я улыбаюсь гордо,

А что-то бы хотел перечеркнуть.

Все было в жизни – поиски и срывы.

И опыт постоянно мне твердит,

Что дарит мать птенцу в наследство крылья,

Но небо за него не облетит.

Пусть юность и спешит, и ошибается.

Пусть думает и рвется напролом.

Не принимаю осторожность паинек,

Входящих слепо в мир с поводырем.

* * *

В России отныне есть два государства:

Одно – для народа, другое – для барства.

В одном государстве шалеют от денег.

В другом до зарплаты копеечки делят.

Меж ними навеки закрыты границы.

О, как далеко огородам до Ниццы!

Не ближе, чем отчему дому – до виллы.

Когда-то таких поднимали на вилы.

В России отныне есть два государства.

В одном одурели от бед и от пьянства.

В другом одурели совсем от другого…

Но мне не к лицу неприличное слово.

Элитные жены – принцессы тусовок.

Российские бабы – Российская Совесть.

Однажды мое государство взъярится.

Пойдет напролом и откроет границы.

И будет в России одно Государство.

А все остальное – сплошное лукавство.

Декабрь – 80

Нелегко сейчас земле моей —

Ей давно бы надо спать под снегом.

Но декабрь теперь пора дождей.

Что там происходит

С нашим небом?!

Скоро Новый год, а за окном

Тусклая осенняя погода.

Ночью – дождь.

И так же было днем.

Может, поменяли время года?

Снег еще белеет под Москвой,

Но и он доверья не внушает.

Лес шумит пожухлою листвой,

Теплый ветер по оврагам шарит.

Воспоминание

Я слышу, как Черное море вздыхает.

Со мною грустит о тебе.

А дождь за окном то шумит, то стихает.

И роза дрожит на стебле.

Я слышу, как Черное море тоскует

И бьется о душу мою.

И волны, как старые карты, тасует.

Надежду сажает в ладью.

Я слышу, как Черное море играет,

В бессмертные трубы трубя.

Как будто меня своим гневом карает

За то, что я здесь без тебя.

Сердце учителя

Николай Николаевич, отдохните немного.

Вы устали, небось… Тридцать лет у доски.

Скольких вы проводили отсюда в дорогу.

Не от тех ли разлук побелели виски?

В нашем классе, как будто ничто не меняется.

И зимой, и весной на окошках листва.

Та же вас по утрам тишина дожидается.

Те же взгляды ребячьи…

И те же слова.

А прошло тридцать лет.

По цветению вешнему —

Годы шли – по осенним ветрам,

По снегам.

Но и ныне встречает вас юность по-прежнему.

Словно время стоит…

Только что оно вам?

Только что оно вам?

Вы же с будущим рядом.

Продолжается начатый в прошлом урок.

И ребятам опять задаете вы на дом,

Словно юность свою —

Строгость блоковских строк.

Вы хотите, – как с нами —

Понять и всмотреться

В души этих ребят, не забыв никого.

Никого вы из них не обходите сердцем.

А ведь сердце одно…

Пожалеть бы его.

Пожалеть?

Нет, уж вы не смогли бы иначе.

Все родные для вас.

Так о чем же тут речь?

Им без вашего сердца не будет удачи.

Потому не хотите вы сердце беречь.

Тверь

* * *

Эта осень похожа на лето:

Вдоволь солнца и очень тепло.

Даже бабушки в меру раздеты.

А уж модницам как повезло.

Можно вновь облачиться в наряды,

Что носили еще по весне…

И выходят на берег Непрядвы,

И листва на зеленой волне.

Эта осень похожа на лето.

Лишь бы дольше она не ушла…

Снова солнцем планета согрета,

Как согрета надеждой душа.

Эмигрант

Вернулся как-то в отчие края

Мой старый друг,

Слинявший за границу.

Судьба его, карьера и семья

Здесь начались…

Чтобы вдали продлиться.

В России получил он свой диплом,

И опытом запасся поневоле.

Но стал не мил провинциальный дом.

Как видно, захотелось лучшей доли.

И ничего зазорного в том нет,

Когда бы не презрение к былому.

Как будто кроме пережитых бед

Уже и вспомнить нечего…

Но к слову,

Хочу сказать, что отчая земля

Его за вероломство не простила.

За то, что вдалеке ее хуля,

Он позабыл, чья в нем таилась сила.

Но он понять ее уже не мог.

Хотя его о том и не просили.

И жизнь былая – как условный срок,

Который он «отсиживал» в России.

* * *

Я хотел тебе лес показать.

Он таинственен —

Только бы слушать.

Даже боязно слово сказать,

Словно в нем можно

Что-то нарушить.

Я хотел, чтоб в его волшебство

Ты неслышно вошла на мгновенье.

И прощальную песню его

Положила себе на колени.

Чтоб потом, —

Где бы ты ни была, —

Этот лес никогда не забыла.

Ни прохлады его, ни тепла,

Ни его золотого настила.

Чтобы в сердце хранился покой

И молчание сосен и елей…

Словно ты дотянулась рукой

До зеленой своей колыбели.

* * *

На перекрестке двух путей

Стоял старинный дом.

Он по утрам встречал людей

Приветливым дымком.

И люди, мимо проходя,

Не ошибались в нем.

Он укрывал их от дождя,

В ночи светил огнем.

Какой еще желать судьбы?

Но с некоторых пор

Его забрали в плен столбы,

Подняв, как щит, забор.

А жизнь идет своим путем,

Где солнце и простор…

Она обходит этот дом,

Споткнувшись о забор.

* * *

Любовь во все века неповторима,

Хотя слова мы те же говорим.

Для женщины, что любит и любима,

Весь мир любви ее неповторим.

Неповторимо ожиданье встречи,

В чужую ночь открытое окно.

И в той ночи неповторимы речи,

Что ни забыть, ни вспомнить не дано.

Неповторим и тот рассвет весенний,

Когда восходит сердце вместе с ним.

Неповторима боль ее сомнений

И мир надежд ее неповторим.

* * *

Я знаю, что все женщины прекрасны.

И красотой своею и умом.

Еще весельем, если в доме праздник.

И верностью, – когда разлука в нем.

Не их наряды или профиль римский, —

Нас покоряет женская душа.

И молодость ее…

И материнство,

И седина, когда пора пришла.

Покуда жив, – я им молиться буду.

Любовь иным восторгам предпочту.

Господь явил нам женщину, как чудо,

Доверив миру эту красоту.

И повелел нам рядом жить достойно.

По рыцарски – и щедро, и светло.

Чтоб души наши миновали войны

И в сердце не закрадывалось зло.

И мы – мужчины – кланяемся низко

Всем женщинам родной земли моей.

Недаром на солдатских обелисках

Чеканит память лики матерей.

* * *

Человек умирает…

Видно, вышли года.

Как ему умирать не хочется!

Был всю жизнь он с людьми.

Никогда, никогда,

Никогда не любил

Одиночества.

Возле ласковых глаз,

У фабричных ворот.

И в хорошие годы.

И в годы невзгод.

Он всегда был при деле,

В самой гуще людской…

А теперь ему смерть говорит

– На покой… —

Он не хочет покоя,

Не хочет молчанья…

И молчит.

Потому что приходит

Отчаянье.

Что он в жизни успел —

Это людям видней.

Он всю жизнь свою прожил

Для них, для людей.

Он о смерти не думал.

Он ее не боялся.

Воевал и дружил.

Горевал и влюблялся.

На сто жизней

Хватило бы этого пыла.

Он о смерти не думал.

Просто некогда было.

* * *

Когда ко мне приходит юность,

Чтоб встреча та была легка,

Предпочитаю с нею юмор,

Взамен учебного пайка

И, мельком вспомнив Песталоцци,

На миг приму серьезный вид.

А юность весело смеется,

И шумно спорит и острит.

И ей легко на самом деле

Со мною говорить про жизнь.

И поносить пристрастье к дéньгам,

Пока они не завелись.

И пироги с капустой лопать,

И слушать искренность мою,

Не зная, что житейский опыт

Я им вовсю передаю.

И просто радоваться встрече.

Тому, что так она добра.

И никаких противоречий

Всю ночь, до самого утра.

* * *

Отшумели выборы…

Распродан

Весь пиар и весь рекламный бум.

Власть предпочитает быть с народом

С голубых экранов и трибун.

А Россия так же в бедах корчится.

Негодует, мучится, скорбит.

Вымирает в гордом одиночестве

От недоеданья и обид.

Вновь Россию краснобаи кинули,

Потому что верила она.

Машет птица бронзовыми крыльями,

Но взлететь не может с полотна.

* * *

Мы дорогу к Богу выбираем сами.

Не страшит идущих высота…

Иудеи обрели ее во Храме.

Христиане начали с Креста.

И какой бы мы ни шли дорогой,

Все они сойдутся в Небесах.

Припадут с мольбой к Престолу Бога

В равных просьбах – грешник и монах.

Лишь бы мы в пути не оступились.

Даже если тягостен подъем.

И тогда нас не оставит

Божья милость

Ни на этом свете, ни на том.

Иерусалим

Памятник солдату

Немецкий лес, немецкая трава.

И рядом русский поднялся солдат.

А над солдатом неба синева,

Как материнский взгляд.

Он не дошел сто метров до села.

Он до Победы полчаса не дóжил.

Чужая мать сюда опять пришла,

Свою кручину возложить к подножью.

Стоит солдат…

И взгляд его тяжел.

Над ним в Россию пролетают птицы.

И он давно б на Родину ушел,

Да все друзей не может добудиться.

* * *

Какие лица у парижских женщин!

Покой мужчин при них на волоске.

И все же там красивых женщин меньше,

Чем в нашей замороченной Москве.

Да что Москва… У нас полно красавиц

По две, по три – на каждую версту.

И весь Париж бы изошел на зависть,

Когда б увидел эту красоту.

Беда в другом, что их до срока старят

Наш образ жизни, горести и быт.

И веры нет, что жизнь иною станет,

Без хамства, без потерь и без обид.

Мне бы взглянуть на милых парижанок,

Когда б на много дней их обрекли

В автобусную давку спозаранок,

И на зарплату – в жалкие рубли.

На вечные нехватки и работу,

Где нелегко дается отчий хлеб…

Парижских женщин украшает мода,

А наших унижает ширпотреб.

Мы в праздники встречаем их елеем,

А в будни жизнь по-прежнему грустна.

Я добрым словом женщин пожалею,

Коли не хочет их жалеть страна.

* * *

Жизнь прожита… Но все еще вначале.

Я выйду в поле. Как я полю рад!

Здесь тыщи солнц подсолнухи качали,

Посеянные сорок лет назад.

Как будто ничего не изменилось.

Село мое, сожженное в войну,

По-прежнему рассветами дымилось,

Не нарушая дымом тишину.

Сейчас пастух на луг коров погонит.

И ранний дрозд откликнется в лесу.

И тихие стреноженные кони

Повалятся в прохладную росу.

В деревне

Люблю, когда по крыше

Дождь стучит.

И все тогда во мне

Задумчиво молчит.

Я слушаю мелодию дождя.

Она однообразна

И прекрасна.

И все вокруг с душою

Сообразно.

И счастлив я,

Как малое дитя.

На сеновале душно пахнет

Сеном.

И в щели бьет зеленый

Свет травы.

Стихает дождь…

И скоро в небе сером

Расплещутся озера синевы.

Уймется дождь…

Я выйду из сарая,

И все вокруг —

Как будто в первый раз.

Я радугу сравню с вратами рая,

Куда при жизни

Я попал сейчас.

* * *

Едва мы встретились с тобой,

Как ты умчалась за границу.

Но до сих пор в душе хранится

Неповторимый образ твой.

И в ожидании письма

Твои черты смывает время.

Я здесь один схожу с ума.

Ты веселишься там со всеми.

И ты сама сюда рвалась.

Иль это только показалось…

Когда во сне ты мне являлась,

То вновь меня будила страсть.

Тебя мои объятья ждут.

И мой восторг, и вся держава.

И ты за несколько минут

Отдашь мне все, что задолжала.

* * *

Мне непонятна злая зависть,

Когда любой чужой успех,

Тебя, по сути, не касаясь,

И гонит сон, и гасит смех.

О, эти маленькие войны

И самолюбий и обид!

И мы уже в поступках вольны,

Покуда совесть сладко спит.

И похвала уже – как ребус,

Где твой успех – скорей вина.

Ах, эта мелкая свирепость

Того смешного грызуна!

* * *

Как высоко мы поднялись,

Чтоб с солнцем встретиться

В горах.

И ты смеешься, глядя вниз.

Но я-то знаю – это страх.

Брось, не пугайся высоты.

Когда вдвоем – совсем не страшно.

Зато отсюда видишь ты,

Как велика Отчизна наша.

О, как порою высота

Сердцам людским необходима.

Обиды, грусть и суета,

Как облака, проходят мимо.

Коллеге

Нет в тебе ни силы, ни отваги,

Чтоб с врагом схватиться тяжело.

Взгляд во взгляд и правду – наголо.

Как когда-то скрещивали шпаги.

Ты не хочешь так… Или не можешь.

Ты всегда умел молчать хитро.

Если зло вдруг примут за добро

Или правду вдруг объявят ложью, —

Ты смолчишь…

Негодованьем быстрым

Злое слово не сорвется с губ.

И твое молчанье – как испуг,

Громкое, как будто в спину выстрел.

* * *

Поэзия кончается во мне.

Я чувствую в душе ее усталость.

И в памяти моей на самом дне

Последняя метафора осталась.

Наверно, Пушкин прав был, говоря,

Что годы нас к суровой прозе клонят.

Нелепо для метелей декабря

Выращивать гвоздики на балконе.

Мир накалился в схватках добела.

Он полон боли, гнева и тротила.

И Муза от меня не зря ушла —

Она свою профессию сменила.

* * *

Мы шли с тобой

Вдоль набегавших волн…

А пляж еще был холоден

И гол.

И скопища мерцающих медуз

Нам снегом нерастаявшим

Казались.

И волны тихо берега касались,

Как грусть твоя

Касалась наших душ.

Вдали качалось странное бревно.

Его мотали волны,

Как хотели…

Лишь ближе подойдя,

Мы разглядели,

Что это был дельфин,

А не бревно.

Мне было жаль погибшего

Дельфина.

И ты глаза поспешно отвела.

Как будто в смерти той

Была повинна.

А я подумал —

Сколько в мире зла…

Россия

В этом имени столько нежности,

И простора, и синевы.

Озорной молодой безгрешности,

Не боящейся злой молвы.

Над землей пролетают птицы —

Это имя твое струится.

Это имя твое несется

Из-под ласкового крыла…

Это девушка из колодца

Синевой его пролила.

* * *

Что же натворили мы с Природой?

Как теперь нам ей смотреть

В глаза?

В темные отравленные воды,

В пахнущие смертью небеса.

Ты прости нас,

Бедный колонок.

Изгнанный,

Затравленный,

Убитый…

На планете, Богом позабытой,

Мир от преступлений изнемог.

* * *

Пока мы боль чужую чувствуем,

Пока живет в нас сострадание, —

Пока мечтаем мы и буйствуем,

Есть нашей жизни оправдание.

Пока не знаем мы заранее,

Что совершим,

Что можем вынести, —

Есть нашей жизни оправдание…

До первой лжи

Иль первой хитрости.

* * *

Не замечаем, как уходят годы.

Спохватимся, когда они пройдут.

И все свои ошибки и невзгоды

Выносим мы на запоздалый суд.

И говорим: «Когда б не то да это, —

Иначе жизнь мы прожили свою…»

Но призывает совесть нас к ответу

В начале жизни, а не на краю.

Живите так, как будто наступает

Тот самый главный, самый строгий суд.

Живите, словно дарите на память

Вы жизнь свою

Тем,

Что потом придут.

* * *

Ты думаешь одно, а говоришь

Совсем не то

При встречах наших праздных.

Из-под ресниц,

Как окна из-под крыш,

Твои глаза то вспыхнут,

То погаснут.

То их улыбка осветит на миг.

То затемнит печаль твоя немая…

О, в жизни женщин я встречал немало,

Но сердца женского я не постиг.

* * *

Когда душа устанет быть душой,

Став безразличной к горести чужой.

И майский лес —

С его теплом и сыростью —

Уже не поразит

Своей неповторимостью,

Когда к тому же вас покинет юмор,

А стыд и гордость

Стерпят чью-то ложь, —

То это будет значить,

Что ты умер,

Хотя и будешь думать,

Что живешь.

* * *

Школьный зал огнями весь расцвечен.

Песня голос робко подала.

В этот день не думал я о встрече.

Да и ты, наверно, не ждала.

Не ждала, не верила, не знала,

Что навек захочется сберечь

Первый взгляд – любви моей начало.

Первый вальс – начало наших встреч.

Я, быть может, не рискну признаться,

Чем так дорог этот вечер мне…

Хорошо, что выдумали танцы:

Можно быть при всех наедине.

* * *

С тобой нас часто разлучают

Друзья, знакомые, родня…

Но я люблю, когда нечаянно

Среди веселья иль молчания

Ты вдруг посмотришь на меня.

И не промолвив даже слова,

Мне скажешь все,

О чем молчишь.

Посмотришь, —

На свиданье словно,

Ко мне, как прежде

Прибежишь.

* * *

Любители учить

Внушали мне:

«Пишите о таких глубинах,

Что у людей всегда в цене.

Не о цветах,

Не о рябинах…

О том, что скрыто в глубине…»

А я смотрю в глаза твои:

«Что может

Глубже быть любви?»

* * *

Как мне больно за российских женщин,

Возводящих замки на песке…

Не за тех, что носят в будни жемчуг

И с охраной ездят по Москве.

Жаль мне женщин – молодых и старых,

Потемневших от дневных забот,

Не похожих на московских барынь

И на их зажравшийся «бомонд».

Что же мы позволили так жить им,

Не узнавшим рая в шалаше…

Уходящим, словно древний Китеж…

С пустотой в заждавшейся душе.

Русская женщина

До чего ж ты была красива!

Пела песни ли на заре

Иль траву за рекой косила,

Утопавшую в серебре…

До чего ж ты была красива!

Мне писать бы с тебя Россию

В самой ранней ее поре.

Но война ворвалась жестоко,

Неожиданно, как гроза.

Потемнели глаза у окон

И померкли твои глаза.

Вся земля стала полем боя

На года – не на десять дней.

Все, что было потом с тобою, —

Было с ней.

У тяжелого стоя молота

По две смены – на сквозняке,

Ты бледнела, как смерть, от голода,

Пайку хлеба зажав в руке.

Но не в силах тебя осилить,

Беды прятались, присмирев.

Мне писать бы с тебя Россию

В самой тяжкой ее поре.

А когда той весной неистовой

Май Победу земле принес,

Это ты, все сдержав и выстояв,

В первый раз не сдержала слез.

Ржавой проволокой опоясана,

Русь смотрела сквозь горечь дат

Не твоими ль глазами ясными

На пришедших с войны солдат?

И не ты ль им цветы носила,

Песни пела им на заре?

Мне писать бы с тебя Россию

В самой светлой ее поре.

Апрель

Апрель приходит на землю

Днем.

Утром его еще нет.

Утром лужи забиты льдом.

На снегу еще

Чей-то след.

Это утром.

А днем от слéда

Не останется и следа.

Рассмеявшаяся вода

Вдруг напомнит,

Что скоро лето.

О, апрель, ты, как юность,

Чист.

Откровенен, непостоянен…

Мир своим порази сияньем,

Первым ливнем

Над ним промчись!

* * *

Белый цвет – он многих красок стоит.

Первый снег и майские сады.

Ты не расстаешься с красотою,

Хоть виски, как этот снег, седы.

* * *

Одни занимают посты.

Другие сжигают мосты.

К кому-то плывут барыши,

А кто-то считает гроши.

Сказал мне вальяжный банкир,

Из новых – крутой и дремучий,

Что так уж устроен наш мир —

Не спи и надейся на случай.

А шансы у всех, мол, одни.

«Вот я исхитрился, мне – «Браво!»

И не было чувства вины

Пред теми, кого обобрал он.

* * *

Звоню друзьям… Они все на приеме,

Где Президент, охаянный страной,

Внушал им навести порядок в доме,

Поскольку сам то болен, то хмельной.

Не получилась праздничной тусовка,

Хоть собрались не слабые умы.

Но, видно, стало очень им неловко

За этот пир во времена чумы.

И стыдно стало, что в такое время,

Когда народ измучился от бед,

Они не разделили боль со всеми,

А поделили с Ельциным фуршет.

Простите их…

Они слегка зазнались,

Погрязли, забурели, обрели…

И жизнь других —

Для них такая ж малость,

Как в наш дефолт пропавшие рубли.

Мое поколение

1

Наше время ушло…

Это мы задержались.

Потому что Россия без нас

Пропадет.

Мы свободой уже

Допьяна надышались

И не раз заслоняли ее от невзгод.

Наше время ушло…

Мы чуть-чуть задержались.

Потому что с себя не снимаем вину.

Как мое поколенье унизила

Жалость,

Так унизили бедностью

Нашу страну.

2

Ничего не сумели крутые,

На корысть израсходовав пыл…

И осталась Россия без тыла,

Потому что надежда – наш тыл.

Невезучая наша держава

Столько лет на опасной мели…

И от славы своей удержала

Только имя великой земли.

И порой опускаются руки

У достойных ее сыновей.

Рядом с ней —

Мы с Россией в разлуке,

В первый раз разуверившись в ней.

А Россия сейчас, как Голгофа.

Мы несем обреченно свой крест

Никогда нам так не было плохо.

Кто-то грустно готовит отъезд.

От властей и она натерпелась,

До сих пор не поднявшись из тьмы…

Но ничья не спасет ее смелость,

Если вновь не спасем ее мы.

3

И да будет счастливым

Грядущее время!

А когда нас не станет, —

Не делайте вид,

Будто не было нас…

В землю брошено семя.

Собирать урожай

Вам еще предстоит.

1998–2010

* * *

Не должны мы каяться за тех,

Кто Россию нашу испоганил.

Если уж и есть на ком-то грех, —

Ясно – не на Марье да Иване.

Сколько их, прошедших через власть,

Нуворишей – молодых и старых —

Поживилось от России всласть,

Так, что и на хлеб нам не осталось.

Мы не станем каяться за тех,

Кто был избран нашей общей волей.

Для начала мы поделим грех,

Но грешить им больше не позволим.

Подражание Омару Хаяму

«Что такое любовь, скажи мне…» —

Робко спросил меня

Друг мой юный.

Я ответил ему —

«Узнаешь…»

«Что такое любовь, скажи мне…» —

Тихо спросил меня дед угрюмый.

Я ответил с улыбкой —

«Вспомни…»

«Что такое любовь, скажи мне…»

Глухо спросил меня

Мой ровесник.

Я ему ничего не ответил.

Лишь пожалел его.

* * *

С утра бушевало море.

И грохот кругом стоял.

Сошлись в первобытном споре

С грозою девятый вал.

Смотрел я на шторм влюбленно,

Скрывая невольный страх.

Две капли воды соленой

Остались в моих глазах.

А море рвалось, кипело,

Никак не могло остыть.

Как будто земле хотело

Душу свою излить.

Нависло над морем небо.

И споря с ним злей и злей,

Темнело оно от гнева,

Чтоб в радости быть светлей.

* * *

В лес весна нагрянула в апреле

Шумная – от птичьей кутерьмы.

И стоят в весенних платьях ели,

Будто бы и не было зимы.

И ручьи, ожив от ветров вешних,

Песни разнесли по всем концам.

Воробьи покинули скворешни,

Чтобы сдать их нá лето скворцам.

Дождь стучится робкою капелью.

Первый дождь – предвестник майских гроз.

Так тепло, что сосны загорели

И открыты шеи у берез.

Ожил лес – теплу и солнцу рад он.

Ничего, что выбравшись из тьмы,

В эту пору он еще залатан

Белыми заплатами зимы.

Чиновнику

За вами должность, а за мною – имя.

Сослав меня в почетную безвестность,

Не справитесь вы с книгами моими.

Я все равно в читателях воскресну.

А вам такая доля не досталась.

И как сказал про вас великий критик —

Посредственность опасней, чем бездарность.

А почему – у классика спросите.

Кайфуйте дальше – благо кайф оплачен.

Он вам теперь по должности положен.

Но только не пытайтесь что-то значить…

Чем в лужу сесть, сидите тихо в ложе.

* * *

В память о музыке

Кем-то убитого леса,

В память о музыке,

Тихо уснувшей на пне, —

Я постигаю молчание

Старого кресла,

Чтоб эта музыка

Снова звучала во мне.

Я ее помню в порывах

Веселого ветра,

В неблагозвучных угрозах

Охрипшей совы.

Как музыкальна в лесу

Была каждая ветка.

Сколько мелодий

Таилось в созвучьях листвы.

* * *

Дымится гора Машук.

Над ней облака,

Как тени…

И рядом мое волненье

Да сердца тревожный стук.

Деревья в лучах рассвета…

Я встал на обрыв крутой,

Как будто от пистолета

Поэта прикрыл собой.

Но чуду здесь не случиться.

И замертво пал Поэт.

Ведь я опоздал

Родиться

Больше, чем на сто лет.

А рядом со мною друг.

Он той же минуты пленник.

Лишь сердца тревожный стук

Его выдает волненье.

Он грустно молчит при этом.

И встав на обрыв крутой,

Он тоже от пистолета

Поэта прикрыл собой.

И он опоздал родиться…

И тоже волнуясь, ждет,

Что, может, не состоится

Немыслимый выстрел тот.

Пятигорск

* * *

Руки женщин —

Как звуки скрипки.

Так же искренни,

Так же зыбки.

Так же веселы

Иль печальны.

И умышленны

И нечаянны.

Руки женщин —

Вы так прекрасны!

Вы прекрасны,

Когда любимы.

Когда солнцем

Весенним пóлиты.

Когда к сердцу

Волненьем подняты.

Чтоб неслышно сказать

«Любимый…»

Вы прекрасны в труде

И в отдыхе.

Своей нежностью,

Своей гордостью…

Своей силой,

Что людям отдана…

Ну, а те, что на вас

Глядят,

Так, как будто бы что

Выпытывают,

Так глядят,

Будто чем грозят,

Это просто они завидуют.

Вы не бойтесь их

Взглядов мрачных…

Оставайтесь всегда прекрасны,

Руки женщин…

* * *

Пришли плохие времена.

Авторитет России продан…

Идет холодная война

Между властями и народом.

Идет холодная война

От пораженья к пораженью.

Ни та, ни эта сторона

Не проявляют сожаленья.

И станут биться до конца.

Одни, – чтоб выжить на пределе.

Другие – в поисках лица,

Чтоб люди верить захотели.

Но их надежда не сбылась.

Нас так обманывали часто,

Что как бы ни менялась власть,

Здесь не меняются несчастья.

Идет холодная война…

И гибнут вера и надежды.

И власть опять обречена.

А я кричу – «Россия, где ж ты?!»

* * *

Наступили времена тусовок.

Пол-Москвы тусуется в Кремле.

Пол-Москвы изыскивает повод,

Чтобы оказаться при столе.

И тусовка, вкусно отобедав,

И дела вершит, и пьет вино.

Александр Сергеич Грибоедов

Эти нравы высмеял давно.

Доктор

Маленькая новелла

Татьяна вернулась

С дежурства под вечер.

Усталая…

(Лишь бы не встретиться с кем.)

Сережка ей кинулся звонко навстречу:

«Ой, мамочка, ты насовсем?»

«Насовсем…»

Пока она ела,

Он ждал терпеливо

С игрушками вместе,

В углу присмирев,

Где всадник скакал,

Подбоченясь красиво.

И крался к дверям

Гуттаперчивый лев.

А после, усевшись вдвоем у окошка,

Сережка и мама затеяли бой:

Был всадником смелым

Довольный Сережка,

И маму спасал он,

Рискуя собой…

«Держись!» – кричал – «Мама,

Спешу на подмогу…» —

И Таня задорно смеялась в ответ.

Вдруг холодом сильно

Пахнуло с порога

И в комнату шумно протиснулся дед.

Знакомый старик из соседней деревни.

Метелью запылена борода.

«За вами послали Татьяна Андревна.

У нас на Заречье в больнице беда.

Хотел поначалу отправиться в город,

Да больно дорога туда тяжела…»

«Сережа, ложись…

Не балуйся.

Я скоро…»

Метель за окном все мела и мела.

Вокруг ни души.

Только полночь слепая.

Да разве кто выйдет в такую пургу?

Березы, дорогу саням уступая,

С проселка сошли и увязли в снегу.

Среди этой ночи —

Холодной и снежной

Ей жутко остаться с тревогой своей.

Сомнения, думы ее и надежда

Давно обогнали усталых коней.

… Ночь кончилась.

И неожиданным светом

Заря разгорелась над краем земли.

И видела доктор,

Как краски рассвета

На бледном, на тонком лице расцвели.

И женщина вдруг очень тихо

И просто

Спросила у доктора:

«Можно взглянуть?»

И спал ее первенец —

Мальчик курносый,

На маму, пожалуй, похожий чуть-чуть.

Татьяна ему улыбнулась устало…

Нахлынувший сон побеждая едва,

На вешалке молча пальто отыскала

И долго попасть не могла в рукава.

…А дома…

А дома все было в порядке.

Вошла,

И как будто бы прибыло сил.

Сережка сидел на короткой кроватке

И молча глаза кулачками будил.

Сын обнял ее озорными руками,

Прижался к груди, как горячий комок…

«Скажи, ты соскучился очень по маме?» —

А он вдруг слезами ей руки обжег.

И обнял ее из всей своей силы…

И сердцем она в этот миг поняла,

Что ночью не просто беду победила,

А материнское счастье спасла.

* * *

Ельцин попросил прощенья у народа.

Есть за что… Народ с ним обнищал.

И к тому ж он многого не додал,

Что когда-то людям обещал.

И страну из кризиса не вывел,

Хоть изображали торжество.

По-хозяйски вовремя не вымел

Сор из окруженья своего.

Он еще просить прощенья должен

У солдатских вдов и матерей…

Президент ушел…

И потому не дожил

До грядущих окаянных дней.

Память

Он хоть не стар, но сед.

Не от годов – от бед.

Он видел, как убивали наших

В предрассветном дыму.

Как без вести всех пропавших

Ждали в каждом дому.

Как голосили вдовы

По мужикам.

И горя хлебнувши вдоволь

Невесты шли по рукам.

Когда-нибудь он об этом

Сыну расскажет,

Заросшие красным цветом

Окопы ему покажет.

Воронки от бомб упавших,

Затопленные по весне.

Пусть сын, войны не знавший,

Знает все о войне.

* * *

Царило на земле средневековье.

Мне кажется – я помню с той поры,

Как честность молча истекала кровью

И молча поднималась на костры.

Я помню все – и одержимость судей,

Судивших тех, кто был не виноват.

Судивших братьев, как врагов не судят,

Как в бешенстве бьют зверя наугад.

Неистовствуя, только бы не думать,

Грех возложив на совесть топора,

Они судили мужество и юность —

За то, что слишком откровенна юность,

За то, что зрелость чересчур мудра.

* * *

Любую нетерпимость ненавижу,

Когда огонь сверкает из-под фраз.

И чье-то мненье – как знаменье свыше.

Как будто снизошел к нам Божий глас.

Учитесь слушать и врага, и друга.

И даже больше, может быть, врага.

А мы гоняем Истину по кругу,

Когда до Правды, может, два шага.

Бывает нетерпимость агрессивна,

Что говорит о скудости ума…

О, как бываешь в спорах ты красива,

Когда ошибки признаешь сама.

Я ненавижу в людях нетерпимость,

Которая лишь подлости под стать…

Выводит кто-то жизнь свою на минус,

Когда душа не склонна уступать.

* * *

Какой-то хлыст

Меня упрекает,

Что слишком долго живу.

Но долго жили и Гете,

И Гайдн.

Главное – быть на плаву.

Я себя не равняю

С великими,

Но мне интересно знать,

Кто встретится завтра

С моими книгами,

И что от власти

Нам ждать…

Я любознателен,

Словно школьник.

И годы здесь не при чем.

Они, как набежавшие волны,

Несут мой упрямый челн.

* * *

Был у меня хороший знакомый,

Проживший жизнь по своим законам,

Вместивший весь мир

В тесноту своих комнат,

И не было времени грустно вспомнить

Про годы свои.

И некогда было подумать о смерти,

Когда вечерами так искренен Верди,

Растроган Шопен и речист Навои…

А встретит на улице – тормошит:

– Что же вы не были на премьере? —

И моим оправданьям не веря,

Посмеивается —

Для первого раза ставлю на вид. —

И словно совесть мою услышав,

Берет первенство надо мной —

– Давайте завтра махнем на лыжах

На весь выходной… —

Махнули…А вечером в проявителе

Оживают исхоженные места…

Как он был молод,

Мой друг удивительный,

Доживший почти до ста…

Юрий Гагарин

Хочу постичь характер космонавта.

Сегодня он почти недосягаем,

Но, может быть, обычным станет завтра.

Хочу постичь все —

Вплоть до пустяка я.

Весь мир его улыбкой очарован.

И все сомненья сведены к нулю.

В его лицо я вглядываюсь снова

И сверстников по взгляду узнаю.

Как просто все и как же все не просто,

Когда приходит в сердце торжество.

И родина, умчавшаяся в космос,

Чтоб не оставить сына одного.

Он ни на миг не разлучался с нею.

И близостью ее он был силен.

Мы тоже стали на земле сильнее,

Когда на Землю возвратился он.

О, как бы мне все объяснить хотелось —

И твердость, и застенчивость его…

Хочу понять, где начиналась смелость,

А где ее сменило мастерство.

Хочу постичь характер космонавта,

На мир взглянуть хочу его глазами.

Что было первым – сказка или правда?

И где объединило их дерзанье.

Что в сердце от природы,

Что от жизни?

Какая капля начинала море?

И как они любили и дружили?

И он – и те, уже известных трое.

Смотрю, смотрю в его лицо простое

И обрываю рассуждений нить.

Вот так, как он,

Лишь только так и стоит

Всю жизнь прожить —

Как космос покорить.

Чужие

Вы ничего не любите.

Как же отцов вы смените?

Бледные наши хлюпики,

Скептики – современники.

Настанет и ваш черед

Взглянуть на года, что прожиты.

И кто-то тогда придет

И спросит – «А что вы можете?»

О, хитрая эта верность

Неверию и гордыне.

Вы можете ниспровергнуть

Все созданное другими.

Вы знаете – это легче

Осмеивать да хулить.

Благо есть чьи-то плечи.

На них можно все взвалить.

Не все – так, по крайней мере,

Заботы свои и грусть.

Взвалить… И потом не верить,

Что плечи осилят груз.

Как вы завидно юны!

Не сердцем, а по годам.

Вам бы наш труд да юмор.

Ваши бы годы – нам.

Что из вас выйдет путного?

Не верю я в чудеса.

Жалко, что перепутала

Молодость адреса.

* * *

Было девушке двадцать…

Ей казалось, что много.

Что дурачиться поздно,

Смеяться грешно.

И старалась казаться

При всех она строгой,

Непомерно серьезной.

А было смешно.

Потому что я помню,

Как эта девчонка

Прошлым утром морозным

В кругу детворы

Грела снегом ладони,

Кричала о чем-то

И совсем несерьезно

Каталась с горы.

И смеялась – я слышал —

Ребятам вдогонку,

И кидалась снежками,

И падала в снег.

Я навстречу не вышел,

(Не смущать же девчонку),

Но оставил на память

Тот искренний смех.

Потому что известно,

Что в юности ранней

Всем взрослей, вероятно,

Не терпится стать.

Ох, девчонка смешная,

Ты сердце мне ранишь.

Я хотел бы обратно

Нашу юность позвать.

Хоть бы на день вернулась.

Ей тоже до срока

Убежать не терпелось,

Прибавить года…

Будь же счастлива, юность,

Что вышла в дорогу,

Что серьезна, как зрелость,

И так молода.

Строфы

* * *

Живите долго…

Вам так много надо:

Успеть влюбиться, вырастить детей,

Сад посадить…

И чтоб над этим садом

Еще сто лет плыл аромат ветвей.

И чтобы жизнь вас щедро осенила

Великим даром украшать ее.

А если вдруг на все не хватит силы,

Она отдаст вам мужество свое.

* * *

По красоте я голоден.

Как птицы – по весне.

Твои глаза – что голуби,

Летящие ко мне.

По красоте я голоден.

Гляжу – схожу с ума.

Глаза – то майский полудень.

То – синяя зима…

* * *

Жизнь нуждается в милосердии.

Милосердием мы бедны.

Кто-то злобствует,

Кто-то сердится,

Кто-то снова

В тисках беды.

Жизнь нуждается в сострадании.

Наши души —

Как топоры…

Слишком многих мы словом

Ранили,

Позабыв, что слова остры.

* * *

Есть вечные ценности, —

Честь, например…

Порядочность и доброта.

Но ты отрешиться от чести посмел,

Решив для себя – «На черта!»

И стала душа безнадежно пуста.

И дружба твоя мне теперь – на черта!

* * *

Какая-то неясная тревога

Мне сердце вечерами холодит…

То ль ждет меня

Опасная дорога,

То ль рухну я

Под тяжестью обид.

То ли с тобою что-нибудь случится.

А я не знаю —

Как предостеречь.

То ли из сердца улетела птица.

И замерла возвышенная речь.

* * *

Не замечая собственных обид,

Перед тобою я виною мучаюсь.

Мне покаянье душу облегчит…

Опять до неожиданного случая.

* * *

Гроза неслась…

Гроза играла.

Сжигала молнии дотла.

И громом душу надрывала.

И плачем за сердце брала.

Как восхитительно

И жутко

Смотреть и слушать небеса.

Где первый луч —

Как чья-то шутка,

Когда заплаканы глаза.

* * *

Мне дорог лес зимой и летом.

Я не скрываю добрых чувств.

Ведь это он рожден поэтом,

А я лишь у него учусь.

Я слышу – шелестят страницы,

Когда листает ветер их…

И тишина, как мысль струится,

И каждый лист – как первый стих.

* * *

У нас в России власть не любят.

Быть может, не за что любить.

Но лишь от власти той пригубят,

И все готовы ей простить.

* * *

Как-то раз на полотне Дега

Очень мне понравились бега.

Мчались кони, гривы распустив.

До чего же был забег красив!

Я подумал: «Так же наугад

Наши годы по земле летят.

Но у них уже иная прыть.

К финишу бы лучше не спешить…»

* * *

В жизни часто бывает —

Люди зло берегут.

А добро забывают

И выносят на суд.

Двое комнату делят.

Разошлись, стало быть…

Ну, а с прошлым

Что делать?

Как его поделить?

* * *

Написать бы ее, Россию!

Всю от неба, до трав, до дна.

Где найти мне слова такие,

Неизбывные, как она?

Чтоб во всей красоте и силе

Удивляла людей опять…

Написать бы ее, Россию.

Ох, как хочется написать.

* * *

Чтобы сердце минувшим не ранить

И не жечь его поздним огнем, —

Не будите уснувшую память,

А живите сегодняшним днем.

Вас судьба одарила любовью,

Осенила волшебным крылом?

Не гадайте, что ждет вас обоих,

А живите сегодняшним днем.

* * *

Мамы, постаревшие до времени,

Верят,

Что вернутся сыновья.

Жены их,

Сиротами беременны,

То боятся правды,

То вранья.

* * *

Ушла любовь, а мне не верится.

Неужто вправду целый век

Она была моею пленницей,

И вдруг решилась на побег.

Ушла любовь, забрав с собою

И тихий смех, и добрый взгляд…

В душе так пусто, как в соборе,

Когда в нем овощи хранят.

* * *

Я нашу жизнь запомнил наизусть.

Все началось с восторженного слова.

Давай опять я на тебе женюсь.

И повторю все сказанное снова.

* * *

Будьте осторожны,

Когда на скорости

Несетесь вы

По гололеду.

Будьте осторожны

Рядом с чьей-то горестью,

Чтобы не ранить душу

Мимолетно.

* * *

Я с женщинами спорить не могу.

Не потому,

Что все переиначат.

А потому,

Что лошадь на скаку

Не стоит останавливать…

Пусть скачет.

* * *

Если ты вдруг однажды уйдешь,

Не оставив надежды на чудо,

Я скажу себе грустно: «Ну, что ж…

Все прошло. Ничего не забуду».

И в душе не останется зла.

Ни упреков, ни просьб, ни амбиций.

Ты моею богиней была.

А богине лишь можно молиться.

* * *

«Как нам выжить в этом беспределе?» —

Я у Бога мысленно спросил.

«Вы же сами этого хотели!

Вот и выживайте в меру сил…»

* * *

Вчерашние клерки

Пробились во власть.

Дремучие неучи

Стали элитой.

Теперь не властители дум

Знамениты.

А те,

Кто Россию сумел обокрасть.

* * *

Я из этого времени выпал.

Как из Родины выбыл.

И мы уже не считаем потерь —

Кто там в какой стране…

Хорошо, что меня не оставила Тверь

С отчаяньем наедине.

Иерусалим

* * *

Неважно, кто старше из нас,

Кто моложе.

Важней, что мы сверстники

Горьких времен.

И позже история все подытожит.

Россия слагалась из наших имен.

* * *

«Добро должно быть с кулаками», —

Из древних кто-то утверждал.

А в кулаке зажатый камень

Меж тем своей минуты ждал.

И мне всегда мешала малость

Поверить в эту благодать:

Да, кулаки – они остались.

Добра вот только не видать.

* * *

Богачам теперь у нас почет.

Нет авторитета выше денег.

Жизнь «крутых» размеренно течет

Без тревог, без боли и сомнений.

Под рукой счета, престижные посты.

Визы в паспортах – на всякий случай…

Кажется им с этой высоты

Вся Россия муравьиной кучей.

* * *

Вторые сутки хлещет дождь.

И птиц как будто ветром вымело.

А ты по-прежнему поешь, —

Не знаю, как тебя по имени.

Тебя не видно – так ты мал.

Лишь ветка тихо встрепенется…

И почему в такую хмарь

Тебе так весело поется?

* * *

Как жаль матерей российских,

Рожающих сыновей

Для будущих обелисков

На горькой земле моей.

* * *

От весенней грозы, от зеленых ветвей

Пробуждается в сердце поэзия снова.

Ты смеясь набрела на забытое слово.

И оно стало рифмой к улыбке твоей.

* * *

Когда я вижу чье-то горе рядом,

Мне кажется – и я в нем виноват.

«Чем вам помочь?» —

Я спрашиваю взглядом.

И кто-то грустно опускает взгляд.

Чужое горе не взвалить на плечи,

Как чемодан или вязанку дров…

И все-таки кому-то стало легче

От всех, тогда не высказанных слов.

* * *

Если платят за добро

Неблагодарностью, —

Все потом забудется

За давностью.

Но в душе останется

Оскомина…

И уже не хочется

Встречаться

Внове нам.

* * *

Поэзия жива своим уставом.

И если к тридцати не генерал,

Хотя тебя и числят комсоставом,

Но ты, как будто чей-то чин украл.

Не важно поздно начал или рано, —

Не все зависит от потуг твоих.

Вон тот мальчишка – в чине капитана,

А этот старец ходит в рядовых.

Пусть ничего исправить ты не можешь.

А, может, и не надо исправлять.

Одни идут годами к трудной славе.

Другим – всего-то перейти тетрадь.

* * *

Надпись на чужой могиле

Выбита словами медными:

«Не жалею, что меня убили.

А жалею, что предали…»

* * *

Цвет имени моего – синий.

Цвет имени твоего – охра.

Звук имени моего – сильный.

Звук имени твоего – добрый.

* * *

Все начинается с любви.

И все кончается любовью.

Ты повторишь слова свои,

Прильнув к немому изголовью.

* * *

Помню, птица упала в пруд…

И круги от предсмертной дрожи

По душе моей все идут,

Словно ты с этой птицей схожа.

* * *

Рано нас покидают дети.

И отсрочек нам не дают.

Им дороже костры да ветер,

Чем родной уют.

Пусть уходят, куда им хочется.

Строить, странствовать…

В добрый час!

Пусть уходят из дома отчего,

Оставаясь в сердцах у нас.

* * *

Осенний день наполнен светом

И грустной музыкой листвы.

И распрощавшееся лето

Сжигает за собой мосты.

В лесу пустынно и печально.

На юг умчался птичий гам.

И в тишине исповедальной

Притих березовый орган.

* * *

Зависть белой не бывает,

Зависть свет в нас убивает.

Мы смирились с тем, что зависть

Судит всех без доказательств.

Ей достаточно улик —

Этот счастлив.

Тот велик.

* * *

Ты еще не можешь говорить.

И о жизни ничего не знаешь.

Спит в тебе мальчишеская прыть.

Неизвестно, кем ты после станешь.

Как все дети – ты смешон и мил.

И хотя еще так мало прожил,

Все ты в доме нашем изменил.

Да и нас, поди, изменишь тоже.

* * *

Все должно когда-нибудь кончаться.

Жизнь верна законам бытия.

Все быстрее мои годы мчатся.

Все прекрасней молодость твоя.

Перемножу прожитые годы

На свою любовь и на твою.

Пусть скупы лимиты у Природы —

Я тебя стихами повторю.

* * *

Я забываюсь работой и музыкой.

Забываюсь от наших с тобой утрат.

Не хочу, чтобы жизнь

Стала улицей узенькой,

Откуда дороги нам нет назад.

* * *

Гроза была признанием в любви.

И над землей безумствовало небо,

То полное несдержанного гнева,

То полное надежды и мольбы…

И вдруг внезапно небо стало немо.

Вот так бывает в жизни меж людьми,

Когда слова смолкают на мгновенье.

А после что? Неистовство любви

Или забвенье?

* * *

Возврати, судьба, мне

Прежний голос.

Ненависть вложи

В мои слова.

Наша жизнь

Жестоко раскололась

На ворье

И жертвы воровства.

* * *

Лишь рядом со смертью

Вдруг сердце пронзит

Забытое чувство вины

Перед теми,

С кем делишь привычно

Судьбу или быт.

К кому привыкаешь,

Как к собственной тени.

* * *

Мне по душе простецкие слова —

«Мочить ублюдков и шпану в сортире».

Но практика порой была слаба,

И потому подчас не тех мочили.

* * *

В мои года стихи уже не пишут.

Но Гете был постарше, а писал.

И потому я в лодыри не вышел.

У Музы я пожизненный вассал.

* * *

Вновь по небу скатилась звезда.

Грустно видеть, как падают звезды.

Провожаю друзей в НИКУДА.

В не пришедшие зимы и весны.

Провожаю друзей в НИКУДА.

Слава богу, что ты молода.

* * *

Нас разлучило с мамой утро.

Ее я обнял у дверей.

Взрослея, все мы почему-то

Стыдимся нежности своей.

* * *

Столько накопилось в мире зла, —

Сколько в небе окиси азота.

Чересчур земля моя мала,

Чтоб вместить все беды и заботы.

Потому-то и живут во мне

Чья-то боль, отчаянье и горе.

Спят спокойно мертвые в земле.

А живым – ни счастья, ни покоя.

* * *

Наша жизнь немного стоит.

Потому и коротка.

Вся Россия тяжко стонет

В стыдной роли бедняка.

Наша жизнь немного стоит,

Как недорог честный труд.

Нас то гимна удостоят,

То в заложники берут.

* * *

Отходит от перрона поезд,

Как будто от души моей.

И кто-то смотрит, успокоясь,

На колыхание огней.

А кто-то им вдогонку плачет.

И, видно, боль его права.

И ничего уже не значат

В окне беззвучные слова.

* * *

Я тебя разбудил

Слишком поздним звонком.

Ты бежишь к моему голосу

Босиком.

И я чувствую, как ты сейчас горяча.

И я вижу – рубашка сползает с плеча.

* * *

Медуз на берег вынесла волна.

И не вернулась больше к ним она.

Они, как линзы, на песке лежат.

И капли солнца на стекле дрожат.

Прошло всего каких-то полчаса.

И высохла последняя слеза.

* * *

Через столько лет на той же улице

Мы случайно встретились в толпе.

Ты успела чуточку нахмуриться.

Я успел подумать о тебе.

Ты успела быстро оглянуться.

«Боже мой…» – Я прошептал вдали.

Может, надо было нам вернуться?

Но друг друга мы бы не нашли.

* * *

Первая красавица России

На портрете дивно хороша.

Только в жизни все ж она красивей:

Не открылась Мастеру душа.

* * *

Годы – как кочующие звезды,

Что глядят прозрачно с вышины.

Вспоминаю прожитые весны,

Забываю виденные сны.

Я о них печалиться не стану.

И по мне ты, юность, не грусти.

Вышел я однажды рано-рано.

Солнце в небе…

Я еще в пути.

* * *

Прошу прощенья у друзей

За нетерпимость и бестактность.

Умчалась юность, как газель.

Явилась старость, словно кактус.

Но я, как прежде, однолюб:

Влюбляюсь в день, который будет…

Прошу прощения на людях

За то, что в юности был глуп.

За то, что в старости зануден.

* * *

Великое время.

Ничтожные дни:

Посеяли семя,

А выросли пни.

* * *

Мужские слезы – дефицит.

У женщин проще со слезами.

Они то плачут от обид,

То над письмом, то в кинозале.

Не знаю – верить ли слезам…

Но сомневаться я не смею,

Что слезы помогают нам

Друг к другу быть чуть-чуть добрее.

* * *

У меня от хамства нет защиты.

И на этот раз

Оно сильней.

А душа немеет от обиды.

Неуютно в этом мире ей.

* * *

Я заново жизнь проживу,

Уйдя в твои юные годы.

Забуду знакомые коды

И старые письма порву.

А память, как белый листок, —

Где имя твое заструится.

Исчезнут прекрасные лица.

И станет началом итог.

* * *

Не уезжаю из России,

Не покидаю отчий дом,

Хотя чиновничье засилье

Переношу уже с трудом.

С трудом переношу их чванство,

Необразованность и лень.

Они себе сказали: «Властвуй!»

И этим заняты весь день.

А толку от потуг их мало.

Но так сложилось на Руси,

Что показуха нормой стала,

Поскольку правда не в чести.

* * *

Белое безмолвие берез…

В лес вхожу,

Как в храм входили предки.

Бью поклоны

Каждой встречной ветке,

Чтобы не вспугнуть их белых грез.

А какая тишина в лесу!

Синяя безоблачная грусть…

Полным сердцем я ее несу.

Я несу.

И расплескать боюсь.

* * *

Ныне пишут все,

Кому не лень.

Те же,

У кого большие бабки,

Издают всю эту дребедень,

Чтоб покрасоваться на прилавке.

Потеснитесь, Лермонтов и Блок!

Дайте порезвиться графоманам…

Им ведь, графоманам, невдомек,

Что народ не соблазнишь

Обманом.

* * *

И гений трижды может быть

Ничтожен:

Когда он дружбу

Выгодой итожит,

Когда вослед своей любви

Былой

Он посмеется,

Словно шутке злой.

И в третий раз

Всего ничтожней он,

Когда забудет,

Где он был рожден.

* * *

Обидно, что ко мне пришла

Ты не вначале.

Одна судьба у нас была.

Одни печали.

И как еще хватило сил

Жить столько лет

В разлуке.

Я полстраны исколесил.

А мне лишь

Протянуть бы руки.

* * *

Три года мучений

И счастья.

Три года любви

И разлук.

Как хочется

В дверь постучаться.

Увидеть восторг

И испуг.

* * *

Печально и трепетно письма твои

Давно отпылали в камине.

А в сердце моем

Уголечек любви

Еще освещал

Твое имя.

* * *

Как на земле сейчас тревожно!

И все страшней день ото дня.

Не потому ль один и тот же

Кошмар преследует меня.

Как будто я смотрю в окошко,

Где сажей в космосе пыля,

Как испеченная картошка

Несется бывшая земля.

* * *

Я к этой жизни непричастен.

В ней правит бал одно жулье.

Я к этой жизни непричастен.

И совесть – алиби мое.

* * *

Глядит на мир, недобро усмехаясь,

Накаченный бездельник и дебил.

Сегодня он охотник, завтра – заяц…

Не разберешься – кто кого убил.

Откуда это племя появилось?

И кем оно приходится стране,

Что вся Россия им сдалась на милость,

Хоть «милость» эта высока в цене.

* * *

Вернулся друг

Из долгих необщений.

Из суеты и мелочных обид.

Вернулся в дружбу

Одинокий гений.

Боясь, наверно,

Что уже забыт.

А, может быть, душа затосковала

По юности,

Ушедшей навсегда.

Все мимолетно – красота и слава.

Но вечна жизнь,

Покуда молода.

* * *

Лицо выдает человека.

Все можно прочесть по нему.

Вот ты, например,

Добр и честен.

Я верю лицу твоему.

А друг твой,

Хотя и коллега,

Но очень завистлив и зол.

Лицо выдает человека.

Поэтому я и прочел.

* * *

Я стою у могилы Сергея Есенина.

И ромашки печально кладу

На плиту.

Он любил их при жизни.

И рвал их рассеянно.

И воспел эту землю —

В дождях

И цвету.

* * *

В страшные годы

Прошлой войны

Школа была для нас

Отчим домом.

Вечно голодные пацаны,

Жили мы горько

Меж детством и долгом.

И только, когда Победа пришла,

Жизнь довоенная

Снова вернулась.

Но слишком взрослыми

Нас нашла

На войну запоздавшая юность.

* * *

Умер Друг…

Но не обычной смертью.

Я ее вовеки не приму.

Потому что очень трудно

Сердцу

Быть могилой другу моему.

Здесь его похоронила память.

Средь обид,

Неверности,

И зла…

Как дощечка с датами —

Меж нами

Горькая минута пролегла.

* * *

На фоне бедности российской

Постыдна роскошь торгашей.

Засилье «мерсов» и «поршей».

Банкеты, бриллианты, виски…

А где-то старики над миской

Добреют от чужих борщей.

* * *

Московская элита

Собой увлечена.

И все в ней знаменито.

И всем вершит она.

В ней есть свои кумиры

И гении свои…

Роскошные квартиры.

Престижные чаи.

* * *

Одни по воротам целят.

Другие играют в пас.

Неважно, как нас оценят.

Важней —

Чем вспомянут нас.

* * *

Страна поменяла систему.

Система сменила господ.

И только при всех своих бедах

Остался российский народ.

* * *

Чтоб не было богатых никогда

Мы свергли их

Под гром оркестров медных.

Кого свергать, чтобы не стало бедных?

Пока нас всех не свергнула нужда…

* * *

Коллега болен самомнением

Он хроник…

Трудно излечим.

Когда располагает временем,

Своим, чужим, —

Не важно чьим, —

Он говорит, а мы молчим.

А если что-то вдруг напишет,

В восторге он от писанин…

Глядит на рукопись,

Не дышит:

«Ай, Тушкин, ай, да сукин сын!»

* * *

Деревья инеем покрыты.

И лес, понурившись, стоит,

Как будто холодок обиды

В своем молчании таит.

Еще нет снега…

Только иней.

И нет зимы, а стынь одна.

И ствольный град,

Казалось, вымер —

Такая в граде тишина.

Все впереди – снега, метели…

И лес несется в эту даль,

Уже предчувствуя веселье

Сквозь уходящую печаль.

* * *

Не поддаюсь я предсказаньям черным.

И все-таки, когда приходит ночь,

Я суеверьям уступаю в чем-то

И не могу предчувствий превозмочь.

Минует ночь…

И все пройдет, наверно,

Растают страхи заодно с луной.

Но как мне трудно быть несуеверным,

Когда не ты, а только ночь со мной.

* * *

Если женщина исчезает,

Позабыв, что она твой друг, —

Значит, мир ее кем-то занят.

До былого ей недосуг.

Если женщина пропадает,

Не веди с ней ревнивый торг.

Значит, кто-то другой ей дарит

Непонятный тебе восторг.

* * *

Мы все живем по собственным законам.

По вечным нормам чести и любви,

Где верят только правде да иконам,

Сверяя с ними помыслы свои.

Мы все живем по собственным законам.

И авторы их – совесть и народ.

Пусть власть когда-нибудь

Под думский гомон

Законы те своими назовет.

* * *

О, как порой природа опрометчива:

То подлеца талантом наградит,

То красотой поделится доверчиво

С тем,

За кого испытываешь стыд.

* * *

Хорошо в постели нежиться,

Когда спит голубизна.

А когда окно заснежится,

Я опять во власти сна.

Все я жду, что ты приснишься.

Где ты ходишь по ночам?

Мимо снов и мимо виршей,

Где тебя я привечал.

* * *

Поэзия в опале.

В забвенье имена.

О, как мы низко пали.

Как пала вся страна.

И что теперь мне делать

Без помыслов своих?

И вскинут флагом белым

Мой одинокий стих.

* * *

Нам Эйнштейн все объяснил толково,

Что не абсолютен результат.

И порою вежливое слово

Много хуже, чем привычный мат.

* * *

Уезжают мои земляки.

Уезжают в престижные страны.

Утекают на Запад мозги.

Заживают обиды, как раны.

Уезжают мои земляки.

Но былое ничем не заменишь.

От себя никуда не уедешь.

И несутся оттуда звонки…

* * *

Как девальвируется слово…

Забыв величие свое,

Оно сорваться с губ готово,

Как с колокольни воронье.

Им не спастись и не согреться.

И где оно – не все ль равно.

Коль золотым запасом сердца

Не обеспечено оно.

* * *

Близость познаешь на расстоянье,

Чтоб вернувшись, бережней беречь.

Я грустил о ней при расставанье

И дивился после наших встреч.

И всегда была разлука трудной.

Жил я так, теряя суткам счет,

Как река, что скована запрудой,

Нетерпеньем трепетным живет.

* * *

Безголосая певица

Исполняет пошлый текст.

Мир успел перемениться,

Если в этом есть эффект.

Если кто-то перепутал

Эту пошлость с красотой.

Если нравится кому-то

Вместо розы сухостой.

* * *

Мы – скаковые лошади азарта.

На нас еще немало ставят карт.

И, может быть,

Мы тяжко рухнем завтра.

Но это завтра.

А сейчас – азарт.

Фото

Детство, отрочество

1936–1943

Предвоенные и военные годы

Юность

1949–1961

Тверь – поэты Виктор Гончаров (в центре) и Александр Гевелинг

Я в армии – с другом детства Евгением Беренштейном

С другом юности Анатолием Ивановым

Юность 1953-1971

Мне 25 лет

Отчий дом. Отец, мама

C близкими людьми. Город Тверь

Уфа – Тверь

1972–1979

С юными читателями

С Андреем Вознесенским в Твери

Уфа. Хлеб-соль

Москва – София

1974–1979

С друзьями-поэтами в Софии

В редакции «Смены»

С коллегами из молодежной газеты «Смена» (город Тверь)

Друзья-коллеги

1976–1978

Слева – А. Вознесенский, справа – Б. Окуджава

Опальный писатель Л. Копелев в редакции «Юности»

Юбилей С. В. Михалкова

Друзья-коллеги

1979–1983

Редакция «Юности»

И в командировке мы вместе с Аней!

На пензенской земле с М. Ножкиным

Владимир и Марина Мигуля

Встречи

1980–1990

Французская певица Мирей Матье и В. Коротич

В редакции «Юности»

Ташкент. У друзей

Встречи

1980–2008

На открытии моей именной звезды в Москве

С друзьями

Авторский вечер в Израиле

Друзья. Семья

1997–2008

Дочь Марина и внучка Кити

С Тамарой Гвердцители

Тель-Авив – с Анатолием Алексиным

Творчество. Семья

1989–2008

С народной артисткой Верой Васильевой

Сын Дмитрий

С женой Аней

Главный редактор «МК» Павел Гусев на моем вечере

Творческий вечер

2008

Очередной юбилей в Кремлевском дворце

Губернатор Тверской области Дмитрий Зеленин

Вячеслав Добрынин

Ангелина Вовк и Лариса Вербицкая

Для меня память моих друзей дорога – Евгений Мартынов

София Ротару

Премьер-министр Израиля Беньямин Не-таньяху поздравляет меня с юбилеем из Иерусалима

Лев Лещенко

Валентина Толкунова

Трио: Ренат Ибрагимов, Иосиф Кобзон и я. Поем «Хаву нагиву»

Николай Басков

Встречи

2008

Нью-Йорк– мэр Нью-Йорка М. Блумберг на вручении мне международной награды

Интервью коллегам

Делегация Общественной палаты в нью-йоркском Доме искусств. Николай Зятьков, Владимир Толстой и президент фонда «Русское наследие» Марина Ковалева

Американский телеканал, на котором работает наша Валентина Печорина

Мы с Зурабом Церетели в гостях у представителя РФ в ООН Виталия Чуркина

Встречи. Семья

2008–2009

Дочь Наташа, внуки Андреи рядом с друзьями

Нью-Джерси. У памятника Зураба Церетели «Слеза скорби»

Нью-Йорк. На книжной ярмарке с Юрием Поляковым в Бруклинской библиотеке

Колумбийский университет. На встрече со студентами

С внуком Андреем

Друзья. Читатели

2008–2010

Иосиф Кобзон – старый друг и многолетний ведущий моих вечеров

Автографы на Лермонтовской земле

Танец после вечера

Content

Андрей Дементьев
Года любви и дни печали

От автора

Новые стихи Год рождения Две тысячи десятый

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Борис Пастернак

* * *

* * *

* * *

Еврейские жены

* * *

* * *

Сказание об Андрее Вознесенском

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Другу

* * *

Памяти сына

* * *

* * *

Тверская элегия

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Памяти Валентины Толкуновой

Реплика

* * *

* * *

Екатерина II

* * *

* * *

* * *

Веселый комментарий

* * *

* * *

* * *

Юбилейное

* * *

* * *

Единая непобедимая

* * *

Иерусалим

Евгению Евтушенко

Без вины виноватый

* * *

Песня моряка

* * *

Из прошлого

Отцы и дети

* * *

* * *

* * *

* * *

Первая любовь

Послание земляку

* * *

* * *

Эпиграф к спектаклю «Ужин с дураком»

* * *

* * *

* * *

* * *

Зурабу Церетели

* * *

Меланхолия

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Возвращаясь в прожитые годы

Три птицы

Разговор с морем

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Ода плову

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Земляку

* * *

* * *

* * *

* * *

Полярный день

Пианист

* * *

Афродита

Сосна

Голубая планета

* * *

Встреча с ветераном

* * *

* * *

Декабрь – 80

Воспоминание

Сердце учителя

* * *

Эмигрант

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Памятник солдату

* * *

* * *

В деревне

* * *

* * *

* * *

Коллеге

* * *

* * *

Россия

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Русская женщина

Апрель

* * *

* * *

* * *

Мое поколение 1

2

3

* * *

Подражание Омару Хаяму

* * *

* * *

Чиновнику

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Доктор Маленькая новелла

* * *

Память

* * *

* * *

* * *

* * *

Юрий Гагарин

Чужие

* * *

Строфы

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Фото

Детство, отрочество 1936–1943

Юность 1949–1961

Юность 1953-1971

Уфа – Тверь 1972–1979

Москва – София 1974–1979

Друзья-коллеги 1976–1978

Друзья-коллеги 1979–1983

Встречи 1980–1990

Встречи 1980–2008

Друзья. Семья 1997–2008

Творчество. Семья 1989–2008

Творческий вечер 2008

Встречи 2008

Встречи. Семья 2008–2009

Друзья. Читатели 2008–2010