Юрий Галич

Юрий Галич (1877 — 1940)

Знаменитая песня «Поручик Голицын» многие годы считалась народной. Затем один из исполнителей шансона (не будем показывать пальцем) стал присваивать ее авторство себе. Подлинным же автором песни является русский генерал, поэт и писатель Георгий Гончаренко (псевдоним – Юрий Галич).Георгий Гончаренко был дворянином и родился в военной семье 10 июня 1877 года. Всю жизнь он посвятил военному делу, конному спорту, а также поэзии, литературе и журналистике. Под псевдонимом Юрий Галич генерал написал 14 книг повестей, рассказов и стихов, опубликовал сотни статей. В годы Гражданской войны бывший блестящий гвардеец генерал-майор Гончаренко оказался на Украине и, конечно же, служил при гетмане Скоропадском – начальником наградного отдела. Собственно, именно здесь, в Киеве, он и познакомился с прототипом романса – петербуржским поручиком Константином Голициным.О том периоде подробно рассказал журнал "Фокус":"Это было в январе 1919 года, когда на Украине правила Директория во главе с Петлюрой и Винниченко. Историческая встреча произошла в кутузке Осадного корпуса сечевиков где-то на улице Пушкинской. Гончаренко, снятый с поезда петлюровскими постами под Одессой и опознанный как гетманский генерал, парился на нарах уже несколько дней, когда к нему подселили двух новых соседей: бывшего главбуха киевского Нового банка Беленького и юного Голицына. Первого арестовали за то, что ссужал деньги Скоропадскому, второго – по недоразумению. Его перепутали с престарелым дядей поручика, князем Голицыным, возглавлявшим «Протофис» – организацию, сделавшую в своё время Скоропадского гетманом. В одной камере генерал Гончаренко и будущий герой песни провели целую неделю. На восьмой день начальство решило перевести трёх арестантов в другое место. В качестве охраны к ним приставили старенького сторожа, позвякивающего ключами в одном кармане и пригубленной бутылкой горилки в другом. Чтобы узники не сбежали, сторож взял в руки их вещи, в которых, на его взгляд, находились ценности. Он почему-то решил, что конвоируемые не решатся бросить вещи ради побега. Когда странная процессия вышла на Крещатик, генерал присел, чтобы завязать шнурок, а банкир и поручик рванули вперёд. Сторож бросился за ними, но на полпути остановился, вспомнив, что за его спиной остался Гончаренко. Георгий Иванович тем временем быстрой походкой шёл в противоположную сторону. Сторож только и смог, что сокрушённо потрясти ключами в спины беглецов."Константин Голицын пробрался на юг, но дальше не поехал, а поступил в белогвардейскую Добровольческую армию генерала Деникина. Здесь, уже в чине штабс-капитана, он командовал сводной ротой, состоящей из бывших стрелков полка Императорской фамилии. Какое-то время вместе с князем служил и ещё один любопытный офицер – Юрий Гладыревский – личный друг Михаила Булгакова, ставший прототипом Шервинского из «Белой гвардии». Тёплым августовским днем 1919 года рота князя Голицына на плечах красных одной из первых ворвалась в Киев. Но, как известно, белые были разгромлены, а Киев остался большевистским ещё на семьдесят лет. В следующий раз Голицын вернулся в Киев летом 1920 года, но уже не как победитель, а как жалкий и оборванный военнопленный, попавшийся красным под Одессой. В то время шла война с белополяками, РККА остро нуждалась в командных кадрах, и князя быстро переделали в военспеца, вновь отправив на фронт. Так что Гражданскую войну Голицын окончил уже в Красной армии. Он вернулся в Киев, женился, поступил на советскую службу и зажил мирной жизнью, скрывая своё прошлое.Что касается Георгия Ивановича, то он вскоре всё же добрался до Одессы, откуда, совершив трёхмесячное плавание вокруг всего Евроазиатского континента, приехал в Сибирь – к адмиралу Колчаку. Но там он не задержался и после окончания Гражданской войны каким-то загадочным образом оказался в Таллине. Здесь генерал уже как Юрий Галич вернулся к писательскому ремеслу и журналистке, сотрудничал практически со всеми русскоязычными изданиями Прибалтики и издал полтора десятка книг, в том числе двухтомник воспоминаний «Красный хоровод». Следственное дело по обвинению в контрреволюционной деятельности Голицына, бывшего князя, бывшего поручика, бывшего деникинца, управляющего делами Киевглавпроекта, около шестидесяти лет хранилось под №1919 в архиве КГБ УССР. Как следует из документов, Голицына арестовали морозной январской ночью 1931 года. Дело, по которому проходил князь, называлось весьма безобидно: «Весна». Но это только на первый взгляд. Дело было инспирировано ГПУ для уничтожения в СССР бывших генералов и офицеров царской армии, независимо от их заслуг перед советской властью. Для того чтобы оказаться арестованным, хватало одной неудачно оброненной фразы. Бывших же белых хватали и без этого – сам факт их службы в период Гражданской войны по другую сторону баррикад был и уликой, и обвинением, и приговором. Заставляли признаться только в одном: причастности к контрреволюционной офицерской организации. И подавляющее большинство арестованных, как правило, под пытками подписывали всё, что им подсовывали следователи. Над арестованными в Киеве почти 600 бывшими генералами и офицерами «трудились» не только сотрудники ГПУ, но и курсанты местной школы милиции, отрабатывавшие на подследственных приёмы рукопашного боя. Как результат – более 95% «признаний», почти 160 вынесенных смертных приговоров. Попал в это число и князь Голицын.Постановление о расстреле Константина Голицына было вынесено 20 апреля 1931 года. Однако расстреляли его лишь одиннадцатью днями позже вместе с бывшим прапорщиком Левицким и подполковником Белолипским, который в 20-е годы переквалифицировался в актёра и играл первые роли на подмостках киевских театров. Какая судьба постигла супругу Константина Александровича – неизвестно. Офицеров, расстрелянных по делу «Весна», закапывали в братских могилах на Лукьяновском кладбище. Там их останки покоятся и до сих пор.Трагически сложилась судьба и автора песни "Поручик Голицын" Георгия Гончаренко. В эмиграции он оказался один. По некоторым данным, его жена и двое детей, оставшихся в Советской России, были репрессированы. А в 1940 году, после того как в Ригу вступила Красная армия, НКВД добралось и до генерала. Обстоятельства его гибели доподлинно неизвестны, тем не менее сохранилась очень красивая легенда. По преданию, генерал Гончаренко, известный своей журналистской деятельностью и непримиримой позицией по отношению к советской власти, был арестован уже в первые часы после вступления в Латвию Красной армии. При аресте у него нашли двенадцать из четырнадцати книг, не хватало только «Красного хоровода». В НКВД хорошо знали, с кем имеют дело, и в сопровождении охраны генерала послали домой – за двухтомником. Но там, дождавшись, когда охранники выйдут из комнаты в коридор, 63-летний генерал быстро смастерил петлю и набросил себе на шею. Ещё до прихода в Латвию Красной армии Юрий Галич обещал знакомым, что живым в руки большевиков не дастся. И старый императорский гвардеец выполнил последнее в своей жизни обещание.

На фото слева Юрий Галич, справа - Константин Голицын.

Источник: http://www.blatata.com/main/4491-najjden-nastojashhijj-avtor-pesni.html

СТИХИ

http://www.russianresources.lt/archive/Galic/Galic_0.html

Венец терновый

1.

Юдоль страданий и печали,

Проходит жизнь, как тяжёлый грех.

Замолкали песни, что звучали,

И яркий звон, и звонкий смех.

Забыта честь, угасла совесть,

Исчез, как дым, священный долг,

И дней минувшей славы повесть,

И голос родины – умолк.

2.

Ещё гремела непогода –

В душе проснулся темный зверь.

Ура, да здравствует свобода!

Свободу видим мы теперь.

Лишенный света, веры, страха,

Он как ребенок, рассердясь,

Волшебный дар небес с размаха,

Швырнул с улыбкой жалкой в грязь.

Трехцветный стяг сменил на тряпку,

А гордый герб свой на узду

И, с диким хохотом, на шапку

Одел кровавую звезду.

3.

О, Русь!.. Пройдет чреда страданий,

Исчезнет гибельный туман,

И ты, в тоске немых рыданий,

Поймешь где правда, где обман.

Воскреснешь вновь для жизни новой,

И славы блеск увидишь вновь,

И сменишь свой венец терновый

На разум светлый и любовь.

Кровавый бред помянешь тризной

И, пыль стряхнув с своих границ,

Чудесный лик перед Отчизной

Благоговейно склонишь ниц.

В кафе

В Тернополе, на солнечном бульваре,

Где молодежь гуляет в галифе,

Где гимназистки ходят пара в паре –

Есть ресторан австрийский и кафе.

Среди недель, тягучих и осторожных,

Как хорошо сидеть там у окна,

Вдыхать ликер и аромат пирожных,

И видеть шелк бильярдного сукна.

Поймать цветок в пленяющей гирлянде,

Под смех стекла и пеструю молву,

И шепотком назначить панне Ванде,

На Майской улице, за сквером, рандеву.

ВОСКРЕСЕНИЕ ХРИСТОВО

Ночь простые холсты небыленые,

В ясноглазый апрель засиненные,

Заслонив облаков острова,

Распахнула над старицей древнею,

И, с уделов доныне жива,

Носит древнее имя – Москва.

Шли над ней за столетьем столетия,

Благоденствия и лилохетия –

Крест Господень и вражий топор, -

Но, спокойная и величавая,

Все стерпела Москва златоглавая

И последний тяжелый позор

Осиянное Имя не стер.

Ночь окутала мраком околицы,

Но Москва не заснула, а молится ,-

Ибо кончился длительный пост:

Птицу Сирина с песней тоскующей

Этой ночью пасхальной ликующей

Белокрылый сменил Альконост.

Ночь уже побледнела весенняя,

Но не смолкли в церквах песнопения

В этот радостный Праздник Христов,

И торжественной медью расплавленной,

Как напутствие Крестных Ходов,

Льется звон «сорока сороков».

А верху над Кремлем Белокаменным,

Заревым поглощаемы пламенем,

Растворяясь в туманной дали,

Под тяжелою ношей согбенные.

Крестным ходом идут убиенные,

Что в бесчестие Русской Земли

Честной смертью на плах легли.

Имена их Ты, Господи, ведаешь,

Но Восток, в огневых облаках,

Провожаемый ясными звонами,

Над полями, лесами и склонами,

С плащаницей Руси на руках?

Железный крест

Захваченный врасплох, на боевой разведке,

С тремя уланами он заперся в клети.

Кругом огонь, огонь и выстрел меткий,

Надежды нет и некуда уйти.

Но целый день, как зверь, сидел в своей берлоге,

Метался и рычал из маузера, как зверь...

- Сдавайся, сукин сын!...Сдавайся жидконогий!..

Мы впали в бешенство и выломали дверь.

Три трупа, а в углу, со стойлом конским рядом,

Где пахло плесенью и виден был насест-

Валялся лейтенант, глядел недвижным взглядом,

В слабеющей руке зажав Железный Крест.

Искатель жемчуга

Н. Гумилеву

1

Вчера я жил в волшебном храме,

В саду оранжевых фантазий,

Где в беломраморных бассейнах,

Сверкал янтарь и бирюза.

Где мир унизанный огнями.

И драгоценнастями Азий,

В одеждах солнечных и фейных,

Глядел, смеясь, в мои глаза

Звучал напев незримой лютни,

Струились шелковыя тени,

И бубен юной одалиски

Дрожал в лукавом полусне -

И все тенистей, всё уютней

Нас укрывал шатер растений

И кто-то нежный, кто-то близкий

Склонялся ласково ко мне.

2

А сегодня - скольжу на Замбезе,

В глубине африканской пустыни,

Направляя зулусской пироги

И коварный зыбкий полет.

И, в мотивах мимозной поэзы,

Открываю иныя святыни-

Водопой, где лежат носороги ,

Где резвится седой бегемот.

Пусть густы баобабные чащи,

Пусть колючи и цепки мимозы,

Но железной иглой ассегая

Я пронжу изумрудную мглу-

И всё чаще, всё чащё, всё чаще

Уношусь в африканские грёзы,

А на солнце глядит, не мигая,

Чернокожий мой спутник- Лулу.

3

А завтра - царственно и смело,

Я подыму косматый парус

Моей таинственной феллуки

На сонный выкинутой брег.

И, птицей гордою и белой,

Туда, где волн грохочет ярус,

Скрестив на грудь стальные руки,

Уединюсь в крылатый бег.

И, окружённый бездной водной,

Внимая дьявольскому гулу,

Когда мне Крест засветит Южный.

Маяк лучистый сквось туман-

Я, одинокий и свободный,

Умчусь в далёкий Гонолулу,

Где плещет тихий и жемчужный,

И вечно юный- Океан.

Коломбо

Окончен путь десятидневный

Унылой качки и тоски.

Уже белеют маяки,

Пленяя сказочной царевной.

Вдали – могучий волнорез,

Бананы, пальмы, целый лес,

На небе ярком и лазурном ,

Чернеет кружевом ажурным.

Сверкая пеной серебристой,

Ревёт и прыгает прибой –

И дышит счастьем воздух чистый

И волн оттенок голубой!

Командир

На сером мерине, костистом и поджаром,

Он ехал впереди, за ним тянулся полк.

Дымился небосклон, расплавленным пожаром,

Кругом струилась кровь, но шум борьбы умолк.

Когда закат погас, в лесу костры горели,

Усталые, в пыли, мы стали на привал.

Дышала тихо ночь, тянулся запах прели,

И бледный лунный челн то таял, то всплывал.

А утром, только день пахнул рассветным жаром,

Когда так сладко спать, когда вино в груди -

На сером мерине, костистом и поджаром,

Он сумрачно сидел и ждал нас впереди.

ЛЮБОВЬ

Любовь – лукавой лютни лепет.

Любовь – левкоев лунный луг.

Любовь – лазурь и ласка лета.

Любовь – и ландыш и латук.

Любовь – лиловый лик лампады.

Любовь – ликер лилейных лоз.

Любовь – лучистый Лель и Ладо.

Любовь – лобзанье луногрез.

Миникой

Когда бронзовый челн круторогий

Озарит, как свечой, небосклон –

Он маячил, как столб на дороге,

На пути из Адена в Цейлон.

И плывут в темноте очертания,

И мигает немеркнущий глаз –

И невольно страницы скитания

Воскрешают печальный рассказ.

Но откинув долой предрассудки,

Чует каждый достойный моряк -

Что сверкнет на носу, через сутки,

Вожделенный цейлонский маяк.

Одиссея

Мертвая зыбь
Тает вечер, короткий и янтарный,

И волну колышет сонный бриз.

Грежу я, и странник легендарный,

Мнится мне- мифический Уллис.

Как и он, расстался я с отакой,

И храню прощальный Пенелопы взгляд,

Нектар роз сменив для доли всякой

Много дней, о много дней назад.

И очаг свой, поручив пенатам,

Пятый год блуждаю в дикой тьме,

В мире зла, тревогою объятом,

И с тоской на сердце и в уме.

В час случайный, ускользнув от Сциллы,

Я Харибды вижу мутный мрак,

Тени Парк и злобный смех Сивиллы,

И Циклопа одноглазый зрак.

-О, Калипсо, светлая богиня,

Где ты, нимфа лучезарных вод?

Где твой храм, таинственный и синий,

Целовавший яркий небосвод?

И мне кажется, что некая Цирцея,

Мне сулит ещё не мало бед -

И с тоской мечтаю о конце я,

И гляжу на серебристый след.

орхидея

Сингапурская поэма.
1

В знойных рощах Сингапура,

Где аллеи, как стекло,

Иностранка мисс Лаура

Проживала в бунгало.

Днём там тихо, днём там сонно,

Дышит синью свод бездонный,

Жёлтый глаз глядит в упор,

Дверь закрыта на запор.

Но лишь гуще станут тени,

Станет гуще острый яд -

И потоками цветений

Расцветает буйный сад.

Сладостранным цветом рая,

Расцветает орхидея,

В глубине, как старый маг,

Цедит пурпур красный мак.

От Цейлона до Гонконга

Замирают звуки гонга

И, сметая думы прочь,

Льётся чувственная ночь.

В ней призыв, в ней страсть и сила...

Робкой поступью дрожа,

Вырастает тень тамила:

- Что прикажет госпожа?

Мисс Лаура хмурит брови,

Голос глуше и суровей:

- Если раб ты госпожи,

Верный Бен мой... Услужи!

2.

Бен бежит на ближний рынок,

Бен бежит в далёкий порт-

Там, средь чёрных и блондинок,

Есть мужчины - первый сорт.

Там - малайские матросы,

Сингалезы, негритосы,

Там- афганцы, там – индусы,

Есть- рабы там, есть там- руссы.

У тамила Бена- опыт,

Где снаровкой, где рублём,

Пинта рома, тайный шепот-

И тамил 6ежит вдвоём.

Тень короче, ярче воздух,

Тени ночи мчатся прочь,

И скользит на ярких звёздах

Субтропическая ночь.

От Цейлона до Гонконга

Раздаются звуки гонга

И, как золото, могуч -

Брызнул с гор далёких луч.

В бунгало, на брачном ложе,

В орхидеях и в крови,

Спит мертвец- мулат пригожий,

Сладок вечный сон любви.

Снова день пройдёт, а к ночи

Мисс Лаура хмурит очи,

Слышен голос госпожи:

- Верный Бен мой... Услужи!

ОСТРОВ СЧАСТЬЯ

1

Мой челн томится на причале,

Трепещет гюйс едва-едва,

Крикливой чайки прозвучали

Печали бледные слова.

Вперед!... Покинем топкий берег!

На грань волны, сквозь очереть,

Колумбом, ищущим Америк,

Впредь!

А если вспенится морская

И заворчит седая грудь -

Хребтом дельфиньим Навзикая

Жемчужный нам укажет путь

Отчизна

Ручей и кольца повилики,

Жасминный цвет, луга, поля,

И ельник сумрачный и дикий –

Я вижу с борта корабля.

Вечерний свод с закатным шаром,

С звездой полярной и Стожаром,

Усталый щебет, тени лип,

И журавля ползучий скрип.

И слышу зов, и смех, и песни,

И ласку, ласку без конца –

А ночь все ближе, все чудесней,

Подходит с заднего крыльца...

Настали дни и скорбно тени

Увили рой моих видений –

И, как изгнанник, с корабля,

К тебе лечу, моя земля.

Тебя хочу и звуков песни,

И дней былых, мелькнувших вновь.

Приди же вновь, вернись, воскресни -

Былая радость и любовь!

Панихида

Белым саваном окрестности увиты,

Ветер скорбное разносит песнопенье.

Я хочу молиться за убитых,

За мечи, распавшиеся в звенья.

За друзей, навеки замолчавших,

За врагов, сражавших и сраженных,

За не дружных, без вести пропавших,

И за всех, за всех вооруженных.

А потом, к священному подножью

Припаду усталой головою -

Пусть мой путь, увитый злом и ложью,

Зарастет колючею травою.

Рига

1.

Брызги, чайки, волны, льдинки,

Яркий тюль голубизны,

В небе – золото блондинки,

Девы огненной - весны.

Да, весна!.. А в сердце осень,

Глубже в сердце гнет оков.

Но сквозит так нежно просинь

Из под вешних облаков.

Но так сладок воздух тонкий,

Словно дамские духи,

И пропеть готовы звонко

Острых кирок петухи.

Ах, весна!.. Все снова ново,

Век промчался без следа –

Вот Канала городского

Ярко зыблется вода.

Биржа, баржи, будки, нравы,

Гуще запах сальных свеч,

Звонче чешет в «тирготаве»

Трехэтажная картечь.

Грозно смотрит серой мастью

Безлошадный пьедестал...

Но зато, какое счастье,

Снег пошел – и перестал.

2.

Ах, уйти- б от острых терний,

Взвиться - б, скрыться- б навсегда!

Тихо виснет мрак вечерний,

В небе вспыхнула звезда.

Меньше гула, меньше треска,

Пропоет свирель авто,

В окнах реет занавеска,

Начинается – лот-то.

Дремлет город сном глубоким,

Нелюдим панельный кварц,

Лишь глядит приветным оком

Старый, милый «Отто Шварц».

Сколько райский обаяний!

Но сегодня я богат,

И звенит в моем кармане

Молодой латвийский лат.

И мигнув звезде лучистой,

Я гоню тревоги прочь –

С яункундзе золотистой

Проведу я нынче ночь.

А когда голубизною

Разгорятся небеса –

Буду думать, над Двиною,

Про весну и чудеса.

Родина

Колокольчик поёт – гьянголи…

Колокольчик звенит под дугою.

И плывут, и плывут корабли,

Караваном, над степью нагою.

За кибиткой – жужжанье шмеля,

Вьётся облачко серое пыли.

Колокольчик поёт – гьянголи...

Веют сказки и скифские были.

Никого!.. Ни вблизи, ни вдали,

Кони быстро летели и мчали.

Колокольчик поёт – гьянголи...

Словно спутник тоски и печали.

Солнце колет и жжет, как игла,

Льётся дух ароматный и пьяный.

Колокольчик поёт – гьянголи...

Только степь, да ковыль, да курган

Свирестели

В лесу свистели свиристели,

И полдень словно изнемог.

А под сосной, как пух постели,

Лежал курчавый рыжий мох.

И небо нежнаго осколка

Сквозил в ветвях, как синий полог,

Смолистый, сонный, донный зной,

Дышал покоем, тишиной.

А на полянке, за болотом,

Как нескончаемый шакон,

Как пчёлы, липнущая к сотам,

Трещал винтовочный огонь.

Старый Петербург

Седых дворцов тяжелый мрамор

Закутан блеклой синевою,

На небе саванна тога

И моросит холодный дождь.

Безлистый сквер уснул и замер,

Склонясь пугливо над Невою,

И смотрит пристально и строго

В свинцовый сумрак Медный Вождь.

Сказку из белой былины

Камень недвижный таит -

Эти дома - исполины,

Этот дворцовый гранит.

Бледная немочь рассвета,

Шпиц крепостной и вода

И, замерцавшая где-то,

В небе беззвездном звезда.

Стали тени бледней и короче,

Очертанья так бледно-нежны.

И, в мерцанье серебряной ночи,

Вижу профиль хрустальный княжны.

Вижу все, что так чутко скрывала

Эта ночь фантастических грез -

И улыбку, и бледность овала,

Опушенного космами кос.....

И томит меня сон белой сказки,

Этот мир петербургских поэз -

Вот орел на золоченной Каске

Промелькнул, как фантом, и исчез.

Где-то хрипло пропели куранты,

А заря серебрит синеву....

Томный вальс, кружева, аксельбанты-

И глядишь, и глядишь на Неву.

Тост

Был день, как день, обыкновенный,

Сдегка был сер, сдегка был сир.

В избе, вдвоем, за чарой пенной,

Сидел улан и кирасир.

- За белый крест, за честь мундира!

И за лихой военный план!

Был тост заздравный кирасира.

- За славный рейд! - сказал улан.

- Довольно рейдов и военщин!

Сказал, войдя поручик Дрозд.

- За милых женщин, милых женщин!

Поет в душе гусарский тост.

Удар

Мы шли в прорыв, где грохотали дали,

Где реял смерч и вился чёрный дым.

Звенела сталь и трубы так рыдали,

Как скорбь жены над телом молодым.

В вечерней мгле катились эскадроны,

Был слышен храп и топот конских ног.

- Вперёд, вперёд!.. Там слава, там знамёна!..

Звени труба и сабельный клинок!

И мы летим по пашням, словно птицы,

Как свист стрелы, как ветра дикий крик...

Сдавив бока арабской кобылицы,

Я о тебе подумал в этот миг.

УСТЬ-ДВИНСК

Синий берег изогнулся

Неподвижным лукоморьем.

Четко высились на страже

Пушки старых батарей.

Было тихо и безлюдно -

Сумрак плыл над сонным взморьем,

И песок на сонном пляже

Становился все серей.

Окунувшись носом в воду,

Солнце щурилось и гасло.

Сумрак сеял словно птица,

Веял крыльями и мяк.

И чернел на желтом небе,

В небо врезавшись, как в масло,

Остроглазый, остролицый,

Острозыркавший маяк.

Пели волны, разбегаясь

В неизвестности туманной,

И звучали так вопросно

Гаммы серых сонных строф.

А вдали на горизонте,

Как мираж фатаморганный,

Плыли дымы броненосцев

И брамстеньги крейсеров.

Черновцы

Подходили к вокзалу голубые вагоны,

За серебряным Прутом ревел сумрак вечерний.

Золотые улыбки, золотые погоны,

Наполняли бульвары, наполняли цукерни.

Было ярко и шумно, и зима на исход,

Улыбались стыдливо оголенные ветки.

Были девушки в легком и одеты по моде,

От шнуровки ботинка до узла вуалетки,

Было все так знакомо, так ласкающе – близко,

Где-то виделось это, на Яву – ли, во сне –

И задумчивый мрамор королевы австрийской,

И скворец на короне, певший мне о весне.

Царица мать

В грёзах лунных, в грёзах тайных,

Несказанных, небывалых,

Тку тебе я ожерелье

Из жемчужно-пылких слов.

Ты – царевна, ты-царица

Моих снов капризно-алых

И чертог мой драгоценный –

Твой рубиновый альков.

Я приду к тебе смущённый,

Беспокойный, восхищённый,

И склоню к твоим коленам

Страсть и робость пополам.

Из хрустального флакона

Льётся астрис благовонный,

Ты – пурпурная богиня

И альков твой – светлый храм!

Шаль из скунсового меха

Так любовно нежит плечи,

Сквозь лилово-бледный пеплум

Дышит чувственная грудь...

Мы потушим канделябры –

В окна светится, как свечи,

Как таинственный трикирий,

Серебристый лунный путь!

Мы сорвём с тебя одежды –

Мы и жертва, и авгуры,

Жаждут жгучих приношений

Страсти знойной алтари...

И вдвоём, среди пенатов,

На ковре из козьей шкуры,

Запылаем в розоперстый

Часть ликующей зари!

Это было весною

Это было весною, в часы цветенья сирени,

В часы цветенья сирени, когда шепчет трава,

Когда дышат восторги, когда солнце и тени золотят Острова.

Это было весною, когда нежные струны,

Когда нежные струны так поют и звенят,

Когда все мы волшебны, когда все мы так юны,

Когда все мы так юны, как сиреневый яд.

Это было весною, в изумрудном парке.

В изумрудном парке, в жемчужном огне,

Где фонтаны и нимфы, где колонны и арки,

Где колонны и арки оживают во сне.

Это было весной – было все так напевно,

Было все так напевно и сверкало звездой.

В бело-кружевном платье ты была, как царевна,

Ты была, как царевна, а я паж молодой.

И друг друга узнали мы легко, без усилий,

Так легко, без усилий, будто знали века.

И фатой подвенечной в майском небе сквозили,

В майском небе сквозили облака, облака.

Это было весною, и готов был опять я

Целый мир, заключенный в водопад кружевной.

И уста раскрывались, и сплетались объятья – это было весной...

Юность

Мне снился милый край, мне снились те места,

Где юность, как ручей, моя текла беспечно.

Где жизнь моя была так искренно – проста.

Где грезил я, мечтал и клялся в дружбе вечной.

Там стелется лугов узорчатый ковёр,

В тумане, в синеве, там виден очерк гор.

Там озеро, где я, с ружьём, вечерним часом,

Без устали бродил по уткам и бекасам,

За речкой ряд полей, а вот – и дом и сад,

Тенистый старый сад с каштановой аллеей…

Да, сердцу моему так много говорят

Все эти тополя, орешник, дуб, где млея,

Признанье робкое ловил я на устах,

Где, в сумерках ночных, в малиновых кустах,

Срывал порой не раз я жгучее лобзанье…

О, сладкие мечты, часы, воспоминанья!

Content

Юрий Галич

Юрий Галич (1877 — 1940)

СТИХИ