М.Булгаков

Бег

Бег

Михаил Афанасьевич Булгаков

Восемь снов

Пьеса в четырех действиях

Бессмертье – тихий, светлый брег;

Наш путь – к нему стремленье.

Покойся, кто свой кончил бег!..

Жуковский

Действующие лица

С е р а ф и м а В л а д и м и р о в н а К о р з у х и н а – молодая петербургская дама.

С е р г е й П а в л о в и ч Г о л у б к о в – сын профессора-идеалиста из Петербурга.

А ф р и к а н – архиепископ Симферопольский и Карасу-Базарский, архипастырь именитого воинства, он же химик М а х р о в.

П а и с и й – монах.

Д р я х л ы й и г у м е н.

Б а е в – командир полка в Конармии Буденного.

Б у д е н о в е ц.

Г р и г о р и й Л у к ь я н о в и ч Ч а р н о т а – запорожец по происхождению, кавалерист, генерал-майор в армии белых.

Б а р а б а н ч и к о в а – дама, существующая исключительно в воображении генерала Чарноты.

Л ю с ь к а – походная жена генерала Чарноты.

К р а п и л и н – вестовой Чарноты, человек, погибший из-за своего красноречия.

Д е Б р и з а р – командир гусарского полка у белых.

Р о м а н В а л е р ь я н о в и ч Х л у д о в.

Г о л о в а н – есаул, адъютант Хлудова.

К о м е н д а н т с т а н ц и и.

Н а ч а л ь н и к с т а н ц и и.

Н и к о л а е в н а – жена начальника станции.

О л ь к а – дочь начальника станции, 4-х лет.

П а р а м о н И л ь и ч К о р з у х и н – муж Серафимы.

Т и х и й – начальник контрразведки.

С к у н с к и й, Г у р и н – служащие в контрразведке.

Б е л ы й г л а в н о к о м а н д у ю щ и й.

Л и ч и к о в к а с с е.

А р т у р А р т у р о в и ч – тараканий царь.

Ф и г у р а в к о т е л к е и в и н т е н д а н т с к и х п о г о н а х

Т у р ч а н к а, л ю б я щ а я м а т ь.

П р о с т и т у т к а–к р а с а в и ц а.

Г р е к-д о н ж у а н.

А н т у а н Г р и щ е н к о – лакей Корзухина.

М о н а х и, б е л ы е ш т а б н ы е о ф и ц е р ы, к о н в о й н ы е к а з а к и Б е л о г о г л а в н о к о м а н д у ю щ е г о, к о н т р-р а з в е д ч и к и, к а з а к и в б у р к а х, а н г л и й с к и е, ф р а н ц у з с к и е и и т а л ь я н с к и е м о р я к и, т у р е ц к и е и и т а л ь я н с к и е п о л и ц е й с к и е, м а л ь ч и ш к и т у р к и и г р е к и, а р м я н с к и е и г р е ч е с к и е г о л о в ы в о к н а х, т о л п а в К о н с т а н т и н о п о л е.

Сон первый происходит в Северной Таврии в октябре 1920 года. Сны второй, третий и четвертый – в начале ноября 1920 года в Крыму.

Пятый и шестой – в Константинополе летом 1921 года.

Седьмой – в Париже осенью 1921 года.

Восьмой – осенью 1921 года в Константинополе.

Действие первое

Сон первый

Мне снился монастырь...

Слышно, как хор монахов в подземелье поет глухо: «Святителю отче Николае, моли Бога о нас...»

Тьма, а потом появляется скупо освещенная свечечками, прилепленными у икон, внутренность монастырской церкви. Неверное пламя выдирает из тьмы конторку, в коей продают свечи, широкую скамейку возле нее, окно, забранное решеткой, шоколадный лик святого, полинявшие крылья серафимов, золотые венцы. За окном безотрадный октябрьский вечер с дождем и снегом. На скамейке, укрытая с головой попоной, лежит Б а р а б а н ч и к о в а. Химик М а х р о в, в бараньем тулупе, примостился у окна и все силится в нем что-то разглядеть... В высоком игуменском кресле сидит С е р а ф и м а, в черной шубе.

Судя по лицу, Серафиме нездоровится.

У ног Серафимы на скамеечке, рядом с чемоданом, – Г о л у б к о в, петербургского вида молодой человек в черном пальто и в перчатках.

Г о л у б к о в (прислушиваясь к пению). Вы слышите, Серафима Владимировна? Я понял, у них внизу подземелье... В сущности, как странно все это! Вы знаете, временами мне начинает казаться, что я вижу сон, честное слово! Вот уже месяц, как мы бежим с вами, Серафима Владимировна, по весям и городам, и чем дальше, тем непонятнее становится крутом... Видите, вот уж и в церковь мы с вами попали! И знаете ли, когда сегодня случилась вся эта кутерьма, я заскучал по Петербургу, ей-Богу! Вдруг так отчетливо вспомнилась мне зеленая лампа в кабинете...

С е р а ф и м а. Эти настроения опасны, Сергей Павлович. Берегитесь затосковать во время скитаний. Не лучше ли было бы вам остаться?

Г о л у б к о в. О нет, нет, это бесповоротно, и пусть будет что будет! И потом, ведь вы уже знаете, что скрашивает мой тяжелый путь... С тех пор как мы случайно встретились в теплушке под тем фонарем, помните... прошло ведь, в сущности, немного времени, а между тем мне кажется, что я знаю вас уже давно-давно! Мысль о вас облегчает этот полет в осенней мгле, и я буду горд и счастлив, когда донесу вас в Крым и сдам вашему мужу. И хотя мне будет скучно без вас, я буду радоваться вашей радостью.

Серафима молча кладет руку на плечо Голубкову.

(Погладив ее руку.) Позвольте, да у вас жар?

С е р а ф и м а. Нет, пустяки.

Г о л у б к о в. То есть как пустяки? Жар, ей-Богу, жар!

С е р а ф и м а. Вздор, Сергей Павлович, пройдет...

Мягкий пушечный удар. Барабанчикова шевельнулась и простонала.

Послушайте, madame, вам нельзя оставаться без помощи. Кто-нибудь из нас проберется в поселок, там, наверно, есть акушерка.

Г о л у б к о в. Я сбегаю.

Барабанчикова молча схватывает его за полу пальто.

С е р а ф и м а. Почему же вы не хотите, голубушка?

Б а р а б а н ч и к о в а (капризно). Не надо.

Серафима и Голубков в недоумении.

М а х р о в (тихо, Голубкову). Загадочная и весьма загадочная особа!

Г о л у б к о в (шепотом). Вы думаете, что...

М а х р о в. Я ничего не думаю, а так... лихолетье, сударь, мало ли кого ни встретишь на своем пути! Лежит какая-то странная дама в церкви...

Пение под землей смолкает.

П а и с и й (появляется бесшумно, черен, испуган). Документики, документики приготовьте, господа честные! (Задувает все свечи, кроме одной.)

Серафима, Голубков и Махров достают документы. Барабанчикова высовывает руку и выкладывает на попону паспорт.

Б а е в (входит, в коротком полушубке, забрызган грязью, возбужден. За Баевым – Буденовец с фонарем). А чтоб их черт задавил, этих монахов! У, гнездо! Ты, святой папаша, где винтовая лестница на колокольню?

П а и с и й. Здесь, здесь, здесь...

Б а е в (Буденовцу). Посмотри.

Буденовец с фонарем исчезает в железной двери.

(Паисию.) Был огонь на колокольне?

П а и с и й. Что вы, что вы! Какой огонь?

Б а е в. Огонь мерцал! Ну, ежели я что-нибудь на колокольне обнаружу, я вас всех до единого и с вашим седым шайтаном к стенке поставлю! Вы фонарями белым махали!

П а и с и й. Господи! Что вы?

Б а е в. А эти кто такие? Ты же говорил, что в монастыре ни одной души посторонней нету!

П а и с и й. Беженцы они, бе...

С е р а ф и м а. Товарищ, нас всех застиг обстрел в поселке, мы и бросились в монастырь. (Указывает на Барабанчикову.) Вот женщина, у нее роды начинаются...

Б а е в (подходит к Барабанчиковой, берет паспорт, читает). Барабанчикова, замужняя...

П а и с и й (сатанея от ужаса, шепчет). Господи, Господи, только это пронеси! (Готов убежать.) Святый славный великомученик Димитрий...

Б а е в. Где муж?

Барабанчикова простонала.

Б а е в. Нашла время, место рожать! (Махрову.) Документ!

М а х р о в. Вот документик! Я – химик из Мариуполя.

Б а е в. Много вас тут химиков во фронтовой полосе!

М а х р о в. Я продукты ездил покупать, огурчики...

Б а е в. Огурчики!

Б у д е н о в е ц (появляется внезапно). Товарищ Баев! На колокольне ничего не обнаружил, а вот что... (Шепчет на ухо Баеву.)

Б а е в. Да что ты! Откуда?

Б у д е н о в е ц. Верно говорю. Главное, темно, товарищ командир.

Б а е в. Ну ладно, ладно, пошли. (Голубкову, который протягивает свой документ.) Некогда, некогда, после. (Паисию.) Монахи, стало быть, не вмешиваются в гражданскую войну?

П а и с и й. Нет, нет, нет...

Б а е в. Только молитесь? А вот за кого вы молитесь, интересно было бы знать? За черного барона или за советскую власть? Ну ладно, до скорого свидания, завтра разберемся! (Уходит вместе с Буденовцем.)

За окнами послышалась глухая команда, и все стихло, как бы ничего и не было. Паисий жадно и часто крестится, зажигает свечи и исчезает.

М а х р о в. Расточились... Недаром сказано: и даст им начертание на руках или на челах их... Звезды-то пятиконечные, обратили внимание?

Г о л у б к о в (шепотом, Серафиме). Я совершенно теряюсь, ведь эта местность в руках у белых, откуда же красные взялись? Внезапный бой?.. Отчего все это произошло?

Б а р а б а н ч и к о в а. Это оттого произошло, что генерал Крапчиков – задница, а не генерал! (Серафиме.) Пардон, мадам.

Г о л у б к о в (машинально). Ну?

Б а р а б а н ч и к о в а. Ну что – ну? Ему прислали депешу, что конница красная в тылу, а он, язви его душу, расшифровку отложил до утра и в винт сел играть.

Г о л у б к о в. Ну?

Б а р а б а н ч и к о в а. Малый в червах объявил.

М а х р о в (тихо). Ого-го, до чего интересная особа!

Г о л у б к о в. Простите, вы, по-видимому, в курсе дела: у меня были сведения, что здесь, в Курчулане, должен был быть штаб генерала Чарноты...

Б а р а б а н ч и к о в а. Вот какие у вас подробные сведения! Ну, был штаб, как не быть. Только он весь вышел.

Г о л у б к о в. А куда же он удалился?

Б а р а б а н ч и к о в а. Совершенно определенно – в болото.

М а х р о в. А откуда вам все это известно, мадам?

Б а р а б а н ч и к о в а. Очень уж ты, архипастырь, любопытен!

М а х р о в. Позвольте, почему вы именуете меня архипастырем?

Б а р а б а н ч и к о в а. Ну ладно, ладно, это скучный разговор, отойдите от меня.

Паисий вбегает, опять тушит свечи все, кроме одной, смотрит в окно.

Г о л у б к о в. Что еще?

П а и с и й. Ох, сударь, и сами не знаем, кого нам еще Господь послал и будем ли мы живы к ночи! (Исчезает так, что кажется, будто он проваливается сквозь землю.)

Послышался многокопытный топот, в окне затанцевали отблески пламени.

С е р а ф и м а. Пожар?

Г о л у б к о в. Нет, это факелы. Ничего не понимаю, Серафима Владимировна! Белые войска, клянусь, белые! Свершилось! Серафима Владимировна, слава Богу, мы опять в руках белых! Офицеры в погонах!

Б а р а б а н ч и к о в а (садится, кутаясь в попону). Ты, интеллигент проклятый, заткнись мгновенно! «Погоны», «погоны»! Здесь не Петербург, а Таврия, коварная страна! Если на тебя погоны нацепить, это еще не значит, что ты стал белый! А если отряд переодетый? Тогда что?

Вдруг мягко ударил колокол.

Ну, зазвонили! Засыпались монахи-идиоты! (Голубкову.) Какие штаны на них?

Г о л у б к о в. Красные!.. А вон еще въехали, у тех синие с красными боками...

Б а р а б а н ч и к о в а. «Въехали с боками»!.. Черт тебя возьми! С лампасами?

Послышалась глухая команда де Бризара: «Первый эскадрон, слезай!»

Что такое! Не может быть? Его голос! (Голубкову.) Ну, теперь кричи, теперь смело кричи, разрешаю! (Сбрасывает с себя попону и тряпье и выскакивает в виде генерала Чарноты. Он в черкеске со смятыми серебряными погонами. Револьвер, который у него был в руках, засовывает в карман, подбегает к окну, распахивает его, кричит.) Здравствуйте, гусары! Здравствуйте, донцы! Полковник Бризар, ко мне!

Дверь открывается, и первой вбегает Л ю с ь к а в косынке сестры милосердия, в кожаной куртке и в высоких сапогах со шпорами. За ней – обросший бородой д е Б р и з а р и вестовой К р а п и л и н с факелом.

Л ю с ь к а. Гриша! Гри-Гри! (Бросается на шею Чарноте.) Не верю глазам! Живой? Спасся? (Кричит в окно.) Гусары, слушайте, генерала Чарноту отбили у красных!

За окном шум и крики.

Л ю с ь к а. Ведь мы по тебе панихиду собирались служить!

Ч а р н о т а. Смерть видел вот так близко, как твою косынку. Я как поехал в штаб к Крапчикову, а он меня, сукин кот, в винт посадил играть... малый в червах... и на тебе – пулеметы! Буденный – на тебе, с небес! Начисто штаб перебили! Я отстрелялся, в окно и огородами в поселок к учителю Барабанчикову, давай, говорю, документы! А он, в панике, взял, да не те документы мне и сунул! Приползаю сюда, в монастырь, глядь, документы-то бабьи, женины – мадам Барабанчикова, и удостоверение – беременная! Крутом красные, ну, говорю, кладите меня, как я есть, в церкви! Лежу, рожаю, слышу, шпорами – шлеп, шлеп!..

Л ю с ь к а. Кто?

Ч а р н о т а. Командир-буденовец.

Л ю с ь к а. Ах!

Ч а р н о т а. Думаю, куда же ты, буденовец, шлепаешь? Ведь твоя смерть лежит под попоной! Ну приподымай, приподымай ее скорей! Будут тебя хоронить с музыкой! И паспорт он взял, а попону не поднял!

Люська визжит.

(Выбегает, в дверях кричит.) Здравствуй, племя казачье! Здорово, станичники!

Послышались крики. Люська выбегает вслед за Чарнотой.

Д е Б р и з а р. Ну, я-то попону приподыму! Не будь я краповый черт, если я на радостях в монастыре кого-нибудь не повешу! Этих, видно, красные второпях забыли! (Махрову.) Ну, у тебя и документ спрашивать не надо. По волосам видно, что за птица! Крапилин, свети сюда!

П а и с и й (влетает). Что вы, что вы? Это его высокопреосвященство! Это высокопреосвященнейший Африкан!

Д е Б р и з а р. Что ты, сатана чернохвостая, несешь?

Махров сбрасывает шапку и тулуп.

(Всматривается в лицо Махрова.) Что такое? Ваше высокопреосвященство, да это действительно вы?! Как же вы сюда попали?

А ф р и к а н. В Курчулан приехал благословить донской корпус, а меня пленили красные во время набега. Спасибо, монахи снабдили документами.

Д е Б р и з а р. Черт знает что такое! (Серафиме.) Женщина, документ!

С е р а ф и м а. Я жена товарища министра торговли. Я застряла в Петербурге, а мой муж уже в Крыму. Я бегу к нему. Вот фальшивые документы, а вот настоящий паспорт. Моя фамилия Корзухина.

Д е Б р и з а р. Mille excuses, madame![1] А вы, гусеница в штатском, уж не обер ли вы прокурор?

Г о л у б к о в. Я не гусеница, простите, и отнюдь не обер-прокурор! Я сын знаменитого профессора-идеалиста Голубкова и сам приват-доцент, бегу из Петербурга к вам, к белым, потому что в Петербурге работать невозможно.

Д е Б р и з а р. Очень приятно. Ноев ковчег!

Кованый люк в полу открывается, из него подымается дряхлый И г у м е н, а за ним – х о р м о н а х о в со свечами.

И г у м е н (Африкану). Ваше высокопреосвященство! (Монахам.) Братие! Сподобились мы владыку от рук нечестивых социалов спасти и сохранить!

Монахи облекают взволнованного Африкана в мантию, подают ему жезл.

Владыко. Прими вновь жезл сей, им же утверждай паству...

А ф р и к а н. Воззри с небес, Боже, и виждь и посети виноград сей, его же насади десница твоя!

М о н а х и (внезапно запели). Ειζ πολλαξτη δε′ζποτα![2]

В дверях вырастает Ч а р н о т а, с ним – Л ю с ь к а.

Ч а р н о т а. Что вы, отцы святые, белены объелись, что ли? Не ко времени эту церемонию затеяли! Ну-ка, хор!.. (Показывает жестом – «уходите».)

А ф р и к а н. Братие! Выйдите!

Игумен и монахи уходят в землю.

Ч а р н о т а (Африкану). Ваше высокопреосвященство, что же это вы тут богослужение устроили? Драпать надо! Корпус идет за нами по пятам, ловят нас! Нас Буденный к морю придушит! Вся армия уходит! В Крым идем! К Роману Хлудову под крыло!

А ф р и к а н. Всеблагий Господи, что же это? (Схватывает свой тулуп.) Двуколки с вами-то есть? (Исчезает.)

Ч а р н о т а. Карту мне! Свети, Крапилин! (Смотрит на карту.) Все заперто! Гроб!

Л ю с ь к а. Ах ты, Крапчиков, Крапчиков!..

Ч а р н о т а. Стой! Щель нашел! (Де Бризару.) Возьмешь свой полк, пойдешь на Алманайку. Притянешь их немножко на себя, тогда на Бабий Гай и переправляйся хоть по глотку! Я после тебя подамся к молоканам на хутора, с донцами, и хоть позже тебя, а выйду на Арабатскую стрелу, там соединимся. Через пять минут выходи!

Д е Б р и з а р. Слушаю, ваше превосходительство.

Ч а р н о т а. Ф-фу!.. Дай хлебнуть, полковник.

Г о л у б к о в. Серафима Владимировна, вы слышите? Белые уезжают. Нам надо бежать с ними, иначе мы опять попадем в руки к красным. Серафима Владимировна, почему вы не отзываетесь, что с вами?

Л ю с ь к а. Дай и мне.

Де Бризар подает фляжку Люське.

Г о л у б к о в (Чарноте). Господин генерал, умоляю вас, возьмите нас с собой! Серафима Владимировна заболела... Мы в Крым бежим... С вами есть лазарет?

Ч а р н о т а. Вы в университете учились?

Г о л у б к о в. Конечно, да...

Ч а р н о т а. Производите впечатление совершенно необразованного человека. Ну, а если вам пуля попадет в голову на Бабьем Гае, лазарет вам очень поможет, да? Вы бы еще спросили, есть ли у нас рентгеновский кабинет. Интеллигенция!.. Дай-ка еще коньячку!

Л ю с ь к а. Надо взять. Красивая женщина, красным достанется.

Г о л у б к о в. Серафима Владимировна, подымайтесь! Надо ехать!

С е р а ф и м а (глухо). Знаете что, Сергей Павлович, мне, кажется, действительно нездоровится... Вы поезжайте один, а я здесь в монастыре прилягу... мне что-то жарко...

Г о л у б к о в. Боже мой! Серафима Владимировна, это немыслимо! Серафима Владимировна, подымайтесь!

С е р а ф и м а. Я хочу пить... и в Петербург...

Г о л у б к о в. Что же это такое?..

Л ю с ь к а (победоносно). Это тиф, вот что это такое.

Д е Б р и з а р. Сударыня, вам бежать надо, вам худо у красных придется. Впрочем, я говорить не мастер. Крапилин, ты красноречив, уговори даму!

К р а п и л и н. Так точно, ехать надо.

Г о л у б к о в. Серафима Владимировна, надо ехать...

Д е Б р и з а р. Крапилин, ты красноречив, уговори даму!

К р а п и л и н. Так точно, ехать надо!

Д е Б р и з а р (глянул на браслет-часы). Пора! (Выбегает.)

Послышалась его команда: «Садись!» – потом топот.

Л ю с ь к а. Крапилин! Подымай ее, бери силой!

К р а п и л и н. Слушаюсь! (Вместе с Голубковым подымают Серафиму, ведут под руки.)

Л ю с ь к а. В двуколку ее!

Уходят.

Ч а р н о т а (один, допивает коньяк, смотрит на часы). Пора.

И г у м е н (вырастает из люка). Белый генерал! Куда же ты? Неужто ты не отстоишь монастырь, давший тебе приют и спасение?!

Ч а р н о т а. Что ты, папаша, меня расстраиваешь? Колоколам языки подвяжи, садись в подземелье! Прощай! (Исчезает.)

Послышался его крик: «Садись! Садись!» – потом страшный топот, и все смолкает. Паисий появляется из люка.

П а и с и й. Отче игумен! А отец игумен! Что ж нам делать? Ведь красные прискачут сейчас! А мы белым звонили! Что же нам, мученический венец принимать?

И г у м е н. А где ж владыко?

П а и с и й. Ускакал, ускакал в двуколке!

И г у м е н. Пастырь, пастырь недостойный!.. Покинувший овцы своя! (Кричит глухо в подземелье.) Братие! Молитесь!

Из-под земли глухо послышалось: «Святителю отче Николае, моли Бога о нас...». Тьма съедает монастырь. Сон первый кончается.

Сон второй

...Сны мои становятся все тяжелее...

Возникает зал на неизвестной и большой станции где-то в северной части Крыма. На заднем плане зала необычных размеров окна, за ними чувствуется черная ночь с голубыми электрическими лунами.

Случился зверский, непонятный в начале ноября в Крыму мороз. Сковал Сиваш, Чонгар, Перекоп и эту станцию. Окна оледенели, и по ледяным зеркалам время от времени текут змеиные огненные отблески от проходящих поездов. Горят переносные железные черные печки и керосиновые лампы на столах. В глубине, над выходом на главный перрон, надпись по старой орфографии: «Отдъление оперативное». Стеклянная перегородка, в ней зеленая лампа казенного типа и два зеленых, похожих на глаза чудовищ, огня кондукторских фонарей. Рядом, на темном облупленном фоне, белый юноша на коне копьем поражает чешуйчатого дракона. Юноша этот – Георгий Победоносец, и перед ним горит граненая разноцветная лампада. Зал занят б е л ы м и ш т а б н ы м и о ф и ц е р а м и. Большинство из них в башлыках и наушниках. Бесчисленные полевые телефоны, штабные карты с флажками, пишущие машинки в глубине. На телефонах то и дело вспыхивают разноцветные сигналы, телефоны поют нежными голосами.

Штаб фронта стоит третьи сутки на этой станции и третьи сутки не спит, но работает, как машина. И лишь опытный и наблюдательный глаз мог бы увидеть беспокойный налет в глазах у всех этих людей. И еще одно – страх и надежду можно разобрать в этих глазах, когда они обращаются туда, где некогда был буфет первого класса.

Там, отделенный от всех высоким буфетным шкафом, за конторкой, съежившись на высоком табурете, сидит Р о м а н В а л е р ь я н о в и ч Х л у д о в. Человек этот лицом бел, как кость, волосы у него черные, причесаны на вечный неразрушимый офицерский пробор. Хлудов курнос, как Павел, брит, как актер, кажется моложе всех окружающих, но глаза у него старые. На нем солдатская шинель, подпоясан он ремнем по ней не то по-бабьи, не то как помещики подпоясывали шлафрок. Погоны суконные, и на них небрежно нашит черный генеральский зигзаг. Фуражка защитная, грязная, с тусклой кокардой, на руках варежки. На Хлудове нет никакого оружия.

Он болен чем-то, этот человек, весь болен, с ног до головы. Он морщится, дергается, любит менять интонации. Задает самому себе вопросы и любит сам же на них отвечать. Когда хочет изобразить улыбку, скалится.

Он возбуждает страх. Он болен – Роман Валерьянович.

Возле Хлудова, перед столом, на котором несколько телефонов, сидит и пишет исполнительный и влюбленный в Хлудова есаул Г о л о в а н.

Х л у д о в (диктует Головану). «...Запятая. Но Фрунзе обозначенного противника на маневрах изображать не пожелал. Точка. Это не шахматы и не Царское незабвенное Село. Точка. Подпись – Хлудов. Точка».

Г о л о в а н (передает написанное кому-то). Зашифровать, послать главнокомандующему.

П е р в ы й ш т а б н о й (осветившись сигналом с телефона, стонет в телефон). Да, слушаю... слушаю... Буденный?.. Буденный?..

В т о р о й ш т а б н о й (стонет в телефон). Таганаш... Таганаш...

Т р е т и й ш т а б н о й (стонет в телефон). Нет, на Карпову балку...

Г о л о в а н (осветившись сигналом, подает Хлудову трубку). Ваше превосходительство...

Х л у д о в (в трубку). Да. Да. Да. Нет. Да. (Возвращает трубку Головану.) Мне коменданта.

Г о л о в а н. Коменданта!

Голоса-эхо побежали: «Коменданта, коменданта!» К о м е н д а н т, бледный, косящий глазами, растерянный офицер в красной фуражке, пробегает между столами, предстает перед Хлудовым.

Х л у д о в. Час жду бронепоезд «Офицер» на Таганаш. В чем дело? В чем дело? В чем дело?

К о м е н д а н т (мертвым голосом). Начальник станции, ваше превосходительство, доказал мне, что «Офицер» пройти не может.

Х л у д о в. Дайте мне начальника станции.

К о м е н д а н т (бежит, на ходу говорит кому-то всхлипывающим голосом). Что ж я-то поделаю?

Х л у д о в. У нас трагедии начинаются. Бронепоезд параличом разбило. С палкой ходит бронепоезд, а пройти не может. (Звонит.)

На стене вспыхивает надпись: «Отдъление контрразвъдывательное». На звонок из стены выходит Т и х и й, останавливается около Хлудова, тих и внимателен.

Х л у д о в (обращается к нему). Никто нас не любит, никто. И из-за этого трагедии, как в театре все равно.

Тихий тих.

Х л у д о в (яростно). Печка с угаром, что ли?

Г о л о в а н. Никак нет, угару нет.

Перед Хлудовым предстает К о м е н д а н т, а за ним Н а ч а л ь н и к с т а н ц и и.

Х л у д о в (Начальнику станции). Вы доказали, что бронепоезд пройти не может?

Н а ч а л ь н и к с т а н ц и и (говорит и движется, но уже сутки человек мертвый). Так точно, ваше превосходительство. Физической силы-возможности нету! Вручную сортировали и забили начисто, пробка!

Х л у д о в. Вторая, значит, с угаром?

Г о л о в а н. Сию минуту! (Кому-то в сторону.) Залить печку!

Н а ч а л ь н и к с т а н ц и и. Угар, угар.

Х л у д о в (Начальнику станции). Мне почему-то кажется, что вы хорошо относитесь к большевикам. Вы не бойтесь, поговорите со мной откровенно. У каждого человека есть свои убеждения, и скрывать их он не должен. Хитрец!

Н а ч а л ь н и к с т а н ц и и (говорит вздор). Ваше высокопревосходительство, за что же такое подозрение? У меня детишки... еще при государе императоре Николае Александровиче... Оля и Павлик, детки... тридцать часов не спал, – верьте Богу! – и лично председателю Государственной думы Михаилу Владимировичу Родзянко известен. Но я ему, Родзянко, не сочувствую... У меня дети...

Х л у д о в. Искренний человек, а? Нет? Нужна любовь, а без любви ничего не сделаешь на войне! (Укоризненно, Тихому.) Меня не любят. (Сухо.) Дать сапер. Толкать, сортировать. Пятнадцать минут времени, чтобы «Офицер» прошел за выходной семафор! Если в течение этого времени приказание не будет исполнено, коменданта арестовать! А начальника станции повесить на семафоре, осветив под ним подпись «Саботаж».

Вдали в это время послышался нежный медленный вальс. Когда-то под этот вальс танцевали на гимназических балах.

Н а ч а л ь н и к с т а н ц и и (вяло). Ваше высокопревосходительство, мои дети еще в школу не ходили...

Тихий берет Начальника станции под руку и уводит. За ними – Комендант.

Х л у д о в. Вальс?

Г о л о в а н. Чарнота подходит, ваше превосходительство.

Н а ч а л ь н и к с т а н ц и и (за стеклянной перегородкой оживает, кричит в телефон). Христофор Федорович! Христом-Богом заклинаю: с четвертого и пятого пути все составы всплошную гони на Таганаш! Саперы будут! Как хочешь толкай! Господом заклинаю!

Н и к о л а е в н а (появилась возле Начальника станции). Что такое, Вася, что?

Н а ч а л ь н и к с т а н ц и и. Ох, беда, Николаевна! Беда над семьей! Ольку, Ольку волоки сюда, в чем есть волоки!

Н и к о л а е в н а. Ольку? Ольку? (Исчезает.)

Вальс обрывается. Дверь с перрона открывается, и входит Ч а р н о т а, в бурке и папахе, проходит к Хлудову. Л ю с ь к а, вбежавшая вместе с Чарнотой, остается в глубине у дверей.

Ч а р н о т а. С Чонгарского дефиле, ваше превосходительство, сводная кавалерийская дивизия подошла.

Хлудов молчит, смотрит на Чарноту.

Ваше превосходительство! (Указывает куда-то вдаль.) Что же это вы делаете? (Внезапно снимает папаху.) Рома! Ты генерального штаба! Что же ты делаешь? Рома, прекрати!

Х л у д о в. Молчать!

Чарнота надевает папаху.

Обоз бросите здесь, пойдете на Карпову балку, станете там.

Ч а р н о т а. Слушаю. (Отходит.)

Л ю с ь к а. Куда?

Ч а р н о т а (тускло). На Карпову балку.

Л ю с ь к а. Я с тобой. Бросаю я этих раненых и Серафиму тифозную.

Ч а р н о т а (тускло). Можешь погибнуть.

Л ю с ь к а. Ну и слава Богу! (Уходит с Чарнотой.)

Послышалось лязганье, стук, потом страдальческий вой бронепоезда. Н и к о л а е в н а врывается за перегородку, тащит О л ь к у, закутанную в платок.

Н и к о л а е в н а. Вот она, Олька, вот она!

Н а ч а л ь н и к с т а н ц и и (в телефон). Христофор Федорович, дотянул?! Спасибо тебе, спасибо! (Схватывает Ольку на руки, бежит к Хлудову.)

За ним – Т и х и й и К о м е н д а н т.

Х л у д о в (Начальнику станции). Ну что, дорогой, прошел? Прошел?

Н а ч а л ь н и к с т а н ц и и. Прошел, ваше высокопревосходительство, прошел!

Х л у д о в. Зачем ребенок?

Н а ч а л ь н и к с т а н ц и и. Олечка, ребенок... способная девочка. Служу двадцать лет и двое суток не спал.

Х л у д о в. Да, девочка... Серсо. В серсо играет? Да? (Достает из кармана карамель.) Девочка, на! Курить доктора запрещают, нервы расстроены. Да не помогает карамель, все равно курю и курю.

Н а ч а л ь н и к с т а н ц и и. Бери, Олюшенька, бери... Генерал добрый. Скажи, Олюшенька, «мерси»... (Подхватывает Ольку на руки, уносит за перегородку, и Николаевна исчезает с Олькой.)

Опять послышался вальс и стал удаляться. Из двери, не той, в которую входил Чарнота, а из другой, входит П а р а м о н И л ь и ч К о р з у х и н. Это необыкновенно европейского вида человек в очках, в очень дорогой шубе и с портфелем. Подходит к Головану, подает ему карточку. Голован передает карточку Хлудову.

Х л у д о в. Я слушаю.

К о р з у х и н (Хлудову). Честь имею представиться. Товарищ министра торговли Корзухин. Совет министров уполномочил меня, ваше превосходительство, обратиться к вам с тремя запросами. Я только что из Севастополя. Первое: мне поручили узнать о судьбе арестованных в Симферополе пяти рабочих, увезенных, согласно вашего распоряжения, сюда в ставку.

Х л у д о в. Так. Ах да, ведь вы с другого перрона! Есаул! Предъявите арестованных господину товарищу министра.

Г о л о в а н. Прошу за мной. (При общем напряженном внимании ведет Корзухина к главной двери на заднем плане, приоткрывает ее и указывает куда-то ввысь.)

Корзухин вздрагивает. Возвращается с Голованом к Хлудову.

Х л у д о в. Исчерпан первый вопрос? Слушаю второй.

К о р з у х и н (волнуясь). Второй касается непосредственно моего министерства. Здесь на станции застряли грузы особо важного назначения. Испрашиваю разрешения и содействия вашего превосходительства к тому, чтобы их срочно протолкнуть в Севастополь.

Х л у д о в (мягко). А какой именно груз?

К о р з у х и н. Экспортный пушной товар, предназначенный за границу.

Х л у д о в (улыбнувшись). Ах пушной экспортный! А в каких составах груз?

К о р з у х и н (подает бумагу). Прошу вас.

Х л у д о в. Есаул Голован! Составы, указанные здесь, выгнать в тупик, в керосин и зажечь!

Голован, приняв бумагу, исчез.

(Мягко.) Покороче, третий вопрос?

К о р з у х и н (остолбенев). Положение на фронте?..

Х л у д о в (зевнув). Ну какое может быть положение на фронте! Бестолочь! Из пушек стреляют, командующему фронтом печку с угаром под нос подсунули, кубанцев мне прислал главнокомандующий в подарок, а они босые. Ни ресторана, ни девочек! Зеленая тоска. Вот и сидим на табуретах, как попугаи. (Меняя интонацию, шипит.) Положение? Поезжайте, господин Корзухин, в Севастополь и скажите, чтобы тыловые гниды укладывали чемоданы! Красные завтра будут здесь! И еще скажите, что заграничным шлюхам собольих манжет не видать! Пушной товар!

К о р з у х и н. Неслыханно! (Травлено озирается.) Я буду иметь честь доложить об этом главнокомандующему.

Х л у д о в (вежливо). Пожалуйста.

К о р з у х и н (пятясь, уходит к боковой двери, по дороге спрашивает). Какой поезд будет на Севастополь сейчас?

Никто ему не отвечает. Слышно, как подходит поезд.

Н а ч а л ь н и к с т а н ц и и (мертвея, предстает перед Хлудовым). С Кермана Кемальчи особое назначение!

Х л у д о в. Смирно! Господа офицеры!

Вся ставка встает. В тех дверях, из которых выходит Корзухин, появляются д в о е к о н в о й н ы х к а з а к о в в малиновых башлыках, вслед за ними Б е л ы й г л а в н о к о м а н д у ю щ и й в заломленной на затылок папахе, длиннейшей шинели, с кавказской шашкой, а вслед за ним – высокопреосвященнейший А ф р и к а н, который ставку благословляет.

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й. Здравствуйте, господа!

Ш т а б н ы е. Здравия желаем, ваше высокопревосходительство!

Х л у д о в. Попрошу разрешения рапорт представить вашему высокопревосходительству конфиденциально.

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й. Да. Всем оставить помещение. (Африкану.) Владыко, у меня будет конфиденциальный разговор с командующим фронтом.

А ф р и к а н. В добрый час! В добрый час!

Все выходят, и Хлудов остается наедине с Главнокомандующим.

Х л у д о в. Три часа тому назад противник взял Юшунь. Большевики в Крыму.

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й. Конец?!

Х л у д о в. Конец.

Молчание.

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й (в дверь). Владыко!

А ф р и к а н, встревоженный, появляется.

Владыко! Западноевропейскими державами покинутые, коварными поляками обманутые, в этот страшный час только на милосердие Божие уповаем!

А ф р и к а н (понял, что наступила беда). Ай-яй-яй!

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й. Помолитесь, владыко святой!

А ф р и к а н (перед Георгием Победоносцем). Всемогущий Господь! За что? За что новое испытание посылаешь чадам своим, Христову именитому воинству? С нами крестная сила, она низлагает врага благословенным оружием.

В стеклянной перегородке показалось лицо Н а ч а л ь н и к а с т а н ц и и, тоскующего от страха.

Х л у д о в. Ваше высокопреосвященство, простите, что я вас перебиваю, но вы напрасно беспокоите Господа Бога. Он уже явно и давно от нас отступился. Ведь это что ж такое? Никогда не бывало, а теперь воду из Сиваша угнало, и большевики, как по паркету, прошли. Георгий-то Победоносец смеется!

А ф р и к а н. Что вы, доблестный генерал?!

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й. Я категорически против такого тона. Вы явно нездоровы, генерал, и я жалею, что вы летом не уехали за границу лечиться, как я советовал.

Х л у д о в. Ах вот как! А у кого бы, ваше высокопревосходительство, ваши солдаты на Перекопе вал удерживали? У кого бы Чарнота в эту ночь с музыкой с Чонгара на Карпову балку пошел? Кто бы вешал? Вешал бы кто, ваше высокопревосходительство?

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й (темнея). Что это такое?

А ф р и к а н. Господи, воззри на них, просвети и укрепи! Аще царство разделится, вскоре раззорится!..

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й. Впрочем, сейчас не время...

Х л у д о в. Да, не время. Вам нужно немедленно возвращаться в Севастополь.

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й. Да. (Вынимает конверт, подает его Хлудову.) Прошу немедленно вскрыть.

Х л у д о в. А, уже готово! Вы предвидели? Это хорошо. Ныне отпущаеши раба твоего, владыко... Слушаю. (Кричит.) Поезд главнокомандующему! Конвой! Ставка!

Н а ч а л ь н и к с т а н ц и и (за перегородкой бросается к телефону). Керман Кемальчи! Дай жезл! Дай жезл!

Появляются к о н в о й н ы е к а з а к и и в с е ш т а б н ы е.

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й. Командующий фронтом...

Ставка берет под козырек.

...объявит вам мой приказ. Да ниспошлет нам всем Господь силы и разум пережить русское лихолетье! Всех и каждого честно предупреждаю, что иной земли, кроме Крыма, у нас нет.

Внезапно дверь распахивается, и появляется д е Б р и з а р с завязанной марлей головой, становится во фронт Главнокомандующему.

Д е Б р и з а р. Здравия желаю, ваше императорское величество! (Ставке, таинственно.) «Графиня, ценой одного рандеву, хотите, пожалуй, я вам назову...»

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й. Что это?

Г о л о в а н. Командир гусарского полка граф де Бризар контужен в голову.

Х л у д о в (как во сне). Чонгар... Чонгар...

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й. В мой поезд со мной, в Севастополь! (Быстро выходит в сопровождении конвойных казаков.)

А ф р и к а н. Господи! Господи! (Благословляет ставку, быстро выходит.)

Д е Б р и з а р (увлекаемый штабными). Виноват!.. «Графиня, ценой одного рандеву...»

Ш т а б н ы е. В Севастополь, граф, в Севастополь...

Д е Б р и з а р. Виноват!.. Виноват!.. (Исчезает.)

Х л у д о в (вскрывает конверт. Прочитал, оскалился. Головану). Летчика на Карпову балку к генералу Барбовичу. Приказ – от неприятеля оторваться, рысью в Ялту и грузиться на суда!

По ставке проносится шелест: «Аминь, аминь...» Потом могильная тишина.

Другого – к генералу Кутепову: оторваться, в Севастополь и грузиться на суда. Фостикову – с кубанцами в Феодосию. Калинину – с донцами в Керчь. Чарноте – в Севастополь! Всем на суда! Ставку свернуть мгновенно, в Севастополь! Крым сдан!

Г о л о в а н (поспешно выходя). Летчиков! Летчиков!

Группы штабных начинают таять. Сворачиваются карты, начинают исчезать телефоны.

Послышалось, как взревел поезд и ушел. Суета, порядка уже нет. Тут распахивается дверь, из которой выходил Чарнота, и появляется С е р а ф и м а, в бурке. За ней – Г о л у б к о в и К р а п и л и н, пытающиеся ее удержать.

Г о л у б к о в. Серафима Владимировна, опомнитесь, сюда нельзя! (Удивленным штабным.) Тифозная женщина!..

К р а п и л и н. Так точно, тифозная.

С е р а ф и м а (звонко). Кто здесь Роман Хлудов?

При этом нелепом вопросе возникает тишина.

Х л у д о в. Ничего, пропустите ко мне. Хлудов – это я.

Г о л у б к о в. Не слушайте ее, она больна!

С е р а ф и м а. Из Петербурга бежим, все бежим да бежим... Куда? К Роману Хлудову под крыло! Все Хлудов, Хлудов, Хлудов... Даже снится Хлудов! (Улыбается.) Вот и удостоилась лицезреть: сидит на табуретке, а кругом висят мешки. Мешки да мешки!.. Зверюга! Шакал!

Г о л у б к о в (отчаянно). У нее тиф! Она бредит!.. Мы из эшелона!

Хлудов звонит, и из стены выходят Т и х и й и Г у р и н.

С е р а ф и м а. Ну что же! Они идут и всех вас прикончат!

В группе штабных шорох: «А-а... коммунистка!»

Г о л у б к о в. Что вы! Что вы! Она жена товарища министра Корзухина! Она не отдает себе отчета в том, что говорит!

Х л у д о в. Это хорошо, потому что, когда у нас, отдавая отчет, говорят, ни слова правды не добьешься.

Г о л у б к о в. Она – Корзухина!

Х л у д о в. Стоп, стоп, стоп! Корзухина? Это – пушной товар? Так у этого негодяя еще и жена коммунистка? У, благословенный случай! Ну, я с ним сейчас посчитаюсь! Если только он не успел уехать, дать мне его сюда!

Тихий дает знак Гурину, и тот исчезает.

Т и х и й (мягко, Серафиме). Как ваше имя-отчество?

Г о л у б к о в. Серафима Владимировна... Серафима...

Г у р и н вводит К о р з у х и на. Тот смертельно бледен, чует беду.

Вы – Парамон Ильич Корзухин?

К о р з у х и н. Да, это я.

Г о л у б к о в. Слава Богу, вы выехали нам навстречу! Наконец-то!

Т и х и й (ласково, Корзухину). Ваша супруга, Серафима Владимировна, приехала к вам из Петербурга.

К о р з у х и н (посмотрел в глаза Тихому и Хлудову, учуял какую-то ловушку). Никакой Серафимы Владимировны не знаю, эту женщину вижу впервые в жизни, никого из Петербурга не жду, это обман.

С е р а ф и м а (поглядев на Корзухина, мутно). А-а, отрекся! У, гадина!

К о р з у х и н. Это шантаж!

Г о л у б к о в (отчаянно). Парамон Ильич, что вы делаете?! Этого не может быть!

Х л у д о в. Искренний человек, а? Ну, ваше счастье, господин Корзухин! Пушной товар! Вон!

Корзухин исчезает.

Г о л у б к о в. Умоляю вас допросить нас! Я докажу, что она его жена!

Х л у д о в (Тихому). Взять обоих, допросить!

Т и х и й (Гурину). Забирай в Севастополь.

Гурин берет Серафиму под руку.

Г о л у б к о в. Вы же интеллигентные люди!.. Я докажу!..

С е р а ф и м а. Вот один только человек и нашелся в дороге... Ах, Крапилин, красноречивый человек, что же ты не заступишься?

Серафиму и Голубкова уводят.

К р а п и л и н (став перед Хлудовым). Точно так. Как в книгах написано: шакал! Только одними удавками войны не выиграешь! За что ты, мировой зверь, порезал солдат на Перекопе? Попался тебе, впрочем, один человек, женщина. Пожалела удавленных, только и всего. Но мимо тебя не проскочишь, не проскочишь! Сейчас ты человека – цап и в мешок! Стервятиной питаешься.

Т и х и й. Позвольте убрать его, ваше превосходительство?

Х л у д о в. Нет. В его речи проскальзывают здравые мысли насчет войны. Поговори, солдат, поговори.

Т и х и й (манит кого-то пальцем, и из двери контрразведывательного отделения выходят два контрразведчика. Шепотом). Доску.

Появляется Т р е т и й к о н т р р а з в е д ч и к с куском фанеры.

Х л у д о в. Как твоя фамилия, солдат?

К р а п и л и н (заносясь в гибельные выси). Да что фамилие? Фамилие у меня неизвестное – Крапилин-вестовой! А ты пропадешь, шакал, пропадешь, оголтелый зверь, в канаве! Вот только подожди здесь на своей табуретке! (Улыбаясь.) Да нет, убежишь, убежишь в Константинополь! Храбер ты только женщин вешать да слесарей!

Х л у д о в. Ты ошибаешься, солдат, я на Чонгарскую Гать ходил с музыкой и на Гати два раза ранен.

К р а п и л и н. Все губернии плюют на твою музыку! (Вдруг очнулся, вздрогнул, опустился на колени, говорит жалобно.) Ваше высокопревосходительство, смилуйтесь над Крапилиным! Я был в забытьи!

Х л у д о в. Нет! Плохой солдат! Ты хорошо начал, а кончил скверно. Валяешься в ногах? Повесить его! Я не могу на него смотреть!

Контрразведчики мгновенно накидывают на Крапилина черный мешок и увлекают его вон.

Г о л о в а н (появляясь). Приказание вашего превосходительства исполнено. Летчики вылетели.

Х л у д о в. Всем в поезд, господа. Готовь, есаул, мне конвой и вагон!

Все исчезают.

(Один, берет телефонную трубку, говорит в нее.) Командующий фронтом говорит. На бронепоезд «Офицер» передать, чтобы прошел, сколько может, по линии, и огонь, огонь! По Таганашу огонь, огонь! Пусть в землю втопчет на прощанье! Потом пусть рвет за собой путь и уходит в Севастополь! (Кладет трубку, сидит один, скорчившись на табуретке.)

Пролетел далекий вой бронепоезда.

Чем я болен? Болен ли я?

Раздается залп с бронепоезда. Он настолько тяжел, этот залп, что звука почти не слышно, но электричество мгновенно гаснет в зале станции, и обледенелые окна обрушиваются. Теперь обнажается перрон. Видны голубоватые электрические луны. Под первой из них, на железном столбе, висит длинный черный мешок, под ним фанера с надписью углем: «Вестовой Крапилин – большевик». Под следующей мачтой другой мешок, дальше ничего не видно.

(Один в полутьме смотрит на повешенного Крапилина.) Я болен, я болен. Только не знаю чем.

О л ь к а появилась в полутьме, выпущенная в панике. Тащится в валенках по полу.

Н а ч а л ь н и к с т а н ц и и (в полутьме ищет и сонно бормочет). Дура, дура Николаевна... Олька. Олька-то где? Олечка, Оля, куда же ты, дурочка, куда ты? (Схватывает Ольку на руки.) Иди на руки, на руки к отцу... А туда не смотри... (Счастлив, что не замечен, проваливается в тьму, и сон второй кончается.)

Конец первого действия

Действие второе

Сон третий

...Игла светит во сне...

Какое-то грустное освещение. Осенние сумерки. Кабинет в контрразведке в Севастополе. Одно окно, письменный стол, диван. В углу на столике множество газет. Шкаф. Портьеры. Т и х и й сидит за письменным столом в штатском платье. Дверь открывается, и Г у р и н впускает Г о л у б к о ва.

Г у р и н. Сюда... (Скрывается.)

Т и х и й. Садитесь, пожалуйста.

Г о л у б к о в (он в пальто, в руках шляпа). Благодарю вас. (Садится.)

Т и х и й. Вы, по-видимому, интеллигентный человек?

Голубков робко кашлянул.

И я уверен, вы понимаете, насколько нам, а следовательно, и командованию важно знать правду. О контрразведке красные распространяют гадкие слухи. На самом же деле это учреждение исполняет труднейшую и совершенно чистую работу по охране государства от большевиков. Согласны ли вы с этим?

Г о л у б к о в. Я, видите ли...

Т и х и й. Вы меня боитесь?

Г о л у б к о в. Да.

Т и х и й. Но почему же? Разве вам причинили какое-нибудь зло, пока везли сюда, в Севастополь?

Г о л у б к о в. О нет, нет, этого я не могу сказать!

Т и х и й. Курите, пожалуйста. (Предлагает папиросы.)

Г о л у б к о в. Я не курю, благодарю вас. Умоляю вас, скажите, что с ней?

Т и х и й. Кто вас интересует?

Г о л у б к о в. Она... Серафима Владимировна, арестованная вместе со мной. Клянусь, что это просто нелепая история! У нее припадок был, она тяжело больна!

Т и х и й. Вы волнуетесь, успокойтесь. О ней я вам скажу несколько позже.

Молчание.

Ну, довольно разыгрывать из себя приват-доцента! Мне надоела эта комедия! Мерзавец! Перед кем сидишь? Встать смирно! Руки по швам!

Г о л у б к о в (подымаясь). Боже мой!

Т и х и й. Слушай, как твоя настоящая фамилия?

Г о л у б к о в. Я поражен... моя настоящая фамилия Голубков!

Т и х и й (вынимает револьвер, целится в Голубкова. Тот закрывает лицо руками). Ты понимаешь ли, что ты в моих руках? Никто не придет тебе на помощь! Ты понял?

Г о л у б к о в. Понял.

Т и х и й. Итак, условимся: ты будешь говорить чистую правду. Смотри сюда. Если ты начнешь лгать, я включу эту иглу (включает иглу, которая, нагреваясь от электричества, начинает светить) и коснусь ею тебя. (Тушит иглу.)

Г о л у б к о в. Клянусь, что я действительно...

Т и х и й. Молчать! Отвечать только на вопросы. (Прячет револьвер, берет перо, говорит скучающим голосом.) Садитесь, пожалуйста. Ваше имя, отчество и фамилия?

Г о л у б к о в. Сергей Павлович Голубков.

Т и х и й (пишет, скучно). Где проживаете постоянно?

Г о л у б к о в. В Петрограде.

Т и х и й. Зачем вы прибыли в расположение белых из Советской России?

Г о л у б к о в. Я давно уже стремился в Крым, потому что в Петрограде такие условия жизни, при которых я работать не могу. И в поезде познакомился с Серафимой Владимировной, которая тоже бежала сюда, и поехал с ней к белым.

Т и х и й. Зачем же приехала к белым именующая себя Серафимой Корзухиной?

Г о л у б к о в. Я твердо... я знаю, что она действительно Серафима Корзухина!

Т и х и й. Корзухин при вас на станции сказал, что это ложь.

Г о л у б к о в. Клянусь, что он солгал!

Т и х и й. Зачем же ему лгать?

Г о л у б к о в. Он испугался, он понял, что ему угрожает какая-то опасность.

Тихий кладет перо, пододвигает руку к игле.

Что вы делаете? Я говорю правду!

Т и х и й. У вас расстроены нервы, господин Голубков. Я записываю ваши показания, как вы видите, и ничего больше не делаю. Давно она состоит в коммунистической партии?

Г о л у б к о в. Этого не может быть!

Т и х и й. Так. (Пододвигает Голубкову лист бумаги, дает ему перо.) Пишите все, что сейчас показали, я буду вам диктовать, так вам будет легче. Предупреждаю вас, что если вы остановитесь, я коснусь вас иглой. Если не будете останавливаться, ничего не бойтесь, вам ничего не угрожает. (Зажигает иглу, которая освещает бумагу, диктует.) «Я, нижеподписавшийся...

Голубков начинает писать под диктовку.

...Голубков Сергей Павлович, на допросе в контрразведывательном отделении ставки комфронтом 31 октября 1920 года показал двоеточие Серафима Владимировна Корзухина, жена Парамона Ильича Корзухина...» – не останавливайтесь! – «...состоящая в коммунистической партии, приехала из города Петрограда в район, занятый вооруженными силами Юга России, для коммунистической пропаганды и установления связи с подпольем в городе Севастополе точка. Приват-доцент... подпись». (Берет лист у Голубкова, тушит иглу.) Благодарю вас за чистосердечное показание, господин Голубков. В вашей невиновности я совершенно убежден. Извините, если я с вами был временами несколько резок. Вы свободны. (Звонит.)

Г у р и н (входит). Я!

Т и х и й. Выведи этого арестованного на улицу и отпусти, он свободен.

Г у р и н (Голубкову). Иди.

Голубков выходит вместе с Гуриным, забыв свою шляпу.

Т и х и й. Поручик Скунский!

С к у н с к и й входит. Очень мрачен.

Т и х и й (зажигая на столе лампу). Оцените документ! Сколько даст Корзухин, чтобы откупиться?

С к у н с к и й. Здесь у трапа? Десять тысяч долларов. В Константинополе меньше. Советую у Корзухиной получить признание.

Т и х и й. Да. Задержите под каким-нибудь предлогом посадку Корзухина на полчасика.

С к у н с к и й. Моя доля?

Тихий пальцами показывает – две.

Сейчас пошлю агентуру. С Корзухиной поскорей. Поздно, сейчас конница уже идет грузиться. (Уходит.)

Тихий звонит. Гурин входит.

Т и х и й. Арестованную Корзухину. Она в памяти?

Г у р и н. Сейчас как будто полегче.

Т и х и й. Давай.

Гурин выходит, потом через несколько времени вводит С е р а ф и м у. Та в жару. Гурин выходит.

Вы больны? Я не стану вас задерживать, садитесь на диван, туда, туда.

Серафима садится на диван.

Сознайтесь, что вы приехали для пропаганды, и я вас отпущу.

С е р а ф и м а. Что?.. А?.. Какая пропаганда? Боже мой, зачем я сюда поехала?

Послышался вальс, стал приближаться, а с ним – стрекот копыт за окном.

Почему вальс играют у вас?

Т и х и й. Конница Чарноты идет на пристань, не отвлекайтесь. Ваш сообщник Голубков показал, что вы приехали сюда для пропаганды.

С е р а ф и м а (ложится на диван, тяжело отдувается). Уйдите все из комнаты, не мешайте мне спать...

Т и х и й. Нет. Очнитесь, прочтите. (Показывает написанное Голубковым Серафиме.)

С е р а ф и м а (щурится, читает). Петербург... лампа... он с ума сошел... (Вдруг схватывает документ, комкает, подбегает к окну, локтем выбивает стекло, кричит.) Помогите! Помогите! Здесь преступление! Чарнота! Сюда, на помощь!

Т и х и й. Гурин!

Г у р и н вбегает, схватывает Серафиму.

Отними документ! А, черт тебя возьми!

Вальс обрывается. В окне мелькнуло лицо под папахой. Голос: «Что такое у вас?» Послышались голоса, стук дверей, шум. Дверь открывается, появляется Ч е р н о т а в бурке, за ним еще двое в бурках. Вбегает С к у н с к и й. Гурин выпускает Серафиму.

С е р а ф и м а. Чарнота! Это вы? Чарнота! Заступитесь! Посмотрите, что они делают со мной! Посмотрите, что они заставили его написать!

Чарнота берет документ.

Т и х и й. Попрошу немедленно оставить помещение контрразведки!

Ч а р н о т а. Нет, что же – оставить? Что вы делаете с женщиной?

Т и х и й. Поручик Скунский, зовите караул!

Ч а р н о т а. Я вам покажу – караул! (Вытаскивает револьвер.) Что вы делаете с женщиной?

Т и х и й. Поручик Скунский, гасите свет!

Свет гаснет.

(В темноте.) Вам дорого это обойдется, генерал Чарнота!

Тьма. Сон кончается.

Сон четвертый

...И множество разноплеменных

Людей вышли с ними...

Сумерки. Кабинет во дворце в Севастополе. Кабинет в странном виде: одна портьера на окне наполовину оборвана, на стене беловатое квадратное пятно на том месте, где была большая военная карта. На полу деревянный ящик, кажется, с бумагами. Горит камин. У камина сидит неподвижно д е Б р и з а р с перевязанной головой. Входит Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й.

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й. Ну как ваша голова?

Д е Б р и з а р. Не болит, ваше высокопревосходительство. Пирамидону доктор дал.

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й. Так. Пирамидон? (Рассеян.) Как по-вашему, я похож на Александра Македонского?

Д е Б р и з а р (не удивляясь). Я, ваше превосходительство, к сожалению, давно не видел портретов его величества.

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й. Про кого говорите?

Д е Б р и з а р. Про Александра Македонского, ваше высокопревосходительство.

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й. Величества?.. Гм... Вот что, полковник, вам надлежит отдохнуть. Я был очень рад приютить вас во дворце, вы честно исполнили свой долг перед отечеством. А теперь поезжайте, пора.

Д е Б р и з а р. Куда прикажете ехать, ваше высокопревосходительство?

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й. На корабль. Я позабочусь о вас за границей.

Д е Б р и з а р. Слушаюсь. Когда будет одержана победа над красными, я буду счастлив первый стать во фронт вашему величеству в Кремле!

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й. Полковник, нельзя так остро ставить вопросы. Вы слишком крайних взглядов. Итак, благодарю вас, поезжайте.

Д е Б р и з а р. Слушаю, ваше высокопревосходительство. (Идет к выходу, останавливается, таинственно поет.) «Графиня, ценой одного рандеву...» (Скрывается.)

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й (вслед за ним говорит в дверь). Оставшихся посетителей впускать ко мне автоматически, через три минуты одного после другого. Приму, сколько успею. Пошлите казака отконвоировать полковника де Бризара ко мне на корабль! Напишите врачу на корабль, что пирамидон – не лекарство! Он же явно ненормален! (Возвращается к камину, задумывается.) Александр Македонский... Вот негодяи!

Входит К о р з у х и н.

Вам что?

К о р з у х и н. Товарищ министра Корзухин.

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й. А! Вовремя! Я вызвать вас хотел, невзирая на эту кутерьму. Господин Корзухин, я похож на Александра Македонского?

Корзухин поражен.

Я вас серьезно спрашиваю, похож? (Схватывает с камина газетный лист, тычет его Корзухину.) Вы редактор этой газеты? Значит, вы отвечаете за все, что в ней напечатано? Ведь это ваша подпись – редактор Корзухин? (Читает.) «Главнокомандующий, подобно Александру Македонскому, ходит по перрону...» Что означает эта свинячья петрушка? Во времена Александра Македонского были перроны? И я похож? Дальше-с! (Читает.) «При взгляде на его веселое лицо всякий червяк сомнения должен рассеяться...» Червяк не туча и не батальон, он не может рассеяться! А я весел? Я очень весел? Где вы набрали, господин Корзухин, эту безграмотную продажную ораву? Как вы смели это позорище печатать за два дня до катастрофы? Под суд отдам в Константинополе! Пирамидон принимать, если голова болит!

Оглушительно грянул телефон в соседней комнате. Главнокомандующий выходит, хлопнув дверью.

К о р з у х и н (отдышавшись). Так вам и нужно, Парамон Ильич! Какого черта, спрашивается, меня понесло во дворец? Одному бесноватому жаловаться на другого? Ну схватили Серафиму Владимировну, ну что же я могу сделать? Ну погибнет, ну царство небесное! Что же мне из-за нее самому лишаться жизни? Александр Македонский грубиян!.. Под суд? Простите, Париж не Севастополь! В Париж! И будьте вы все прокляты и ныне, и присно, и во веки веков! (Устремляется к дверям.)

А ф р и к а н (входя). Аминь. Господин Корзухин, что делается, а?

К о р з у х и н. Да, да, да... (Незаметно ускользает.)

А ф р и к а н (глядя на ящики). Ай-яй-яй! Господи, Господи! И отправились сыны израилевы из Раамсеса в Сокхоф до шестисот тысяч пеших мужчин, кроме детей... Ах, ах... И множество разноплеменных людей вышли с ними...

Быстро входит Х л у д о в.

Вы, ваше превосходительство? А тут только что был господин Корзухин, вот странно...

Х л у д о в. Вы мне прислали Библию в ставку в подарок?

А ф р и к а н. Как же, как же...

Х л у д о в. Помню-с, читал от скуки ночью в купе. «Ты дунул духом твоим, и покрыло их море... Они погрузились, как свинец, в великих водах...» Про кого это сказано? А? «Погонюсь, настигну, разделю добычу, насытится ими душа моя, обнажу меч мой, истребит их рука моя...» Что, хороша память? А он клевещет, будто я ненормален! А вы чего здесь торчите?

А ф р и к а н. Торчите! Роман Валерьянович! Я дожидаюсь главнокомандующего...

Х л у д о в. Кто дожидается, тот дождется. Это в стиле вашей Библии. Знаете, чего вы здесь дождетесь?

А ф р и к а н. Чего?

Х л у д о в. Красных.

А ф р и к а н. Может ли быть так скоро?

Х л у д о в. Все может быть, мы вот тут с вами сидим, Священное писание вспоминаем, а в это время, вообразите, рысью с севера конница к Севастополю подходит... (Подводит Африкана к окну.) Гляньте...

А ф р и к а н. Зарево! Господи!

Х л у д о в. Оно самое. На корабль скорей, святой отец, на корабль!

Африкан, осенив себя частыми крестами, уходит.

Провалился!

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й (входит). А, слава Богу! С нетерпением вас ждал. Ну что, все ушли?

Х л у д о в. Конницу по дороге сильно трепали зеленые. Но, в общем, можно считать, ушли. А я сам уютно ехал. Забился в утолок купе, ни я никого не обижаю, ни меня никто. В общем, сумерки, ваше высокопревосходительство, как в кухне.

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й. Я вас не понимаю, что вы говорите?

Х л у д о в. Да в детстве это было. В кухню раз вошел в сумерки – тараканы на плите. Я зажег спичку, чирк, а они и побежали. Спичка возьми и погасни. Слышу, они лапками шуршат – шур-шур, мур-мур... И у нас тоже – мгла и шуршание. Смотрю и думаю: куда бегут? Как тараканы, в ведро. С кухонного стола – бух!

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й. Благодарю вас, генерал, за все, что вы, с вашим громадным стратегическим талантом, сделали для Крыма, и больше не задерживаю. Я и сам сейчас переезжаю в гостиницу.

Х л у д о в. К воде поближе?

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й. Если вы не перестанете забываться, я вас арестую.

Х л у д о в. Предвидел. В вестибюле мой конвой. Произойдет большой скандал, я популярен. Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й. Нет, тут не болезнь. Вот уж целый год вы омерзительным паясничеством прикрываете ненависть ко мне.

Х л у д о в. Не скрою, ненавижу.

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й. Зависть? Тоска по власти?

Х л у д о в. О нет, нет. Ненавижу за то, что вы меня вовлекли во все это. Где обещанные союзные рати? Где Российская империя? Как могли вы вступить в борьбу с ними, когда вы бессильны? Вы понимаете, как может ненавидеть человек, который знает, что ничего не выйдет, и который должен делать? Вы стали причиной моей болезни! (Утихая.) Впрочем, теперь вообще не время, мы оба уходим в небытие.

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й. Я вам советую остаться здесь во дворце, это лучший способ для вас перейти в небытие.

Х л у д о в. Это мысль. Но я не продумал как следует.

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й. Я не держу вас, генерал.

Х л у д о в. Гоните верного слугу? «И аз иже кровь в непрестанных боях за тя аки воду лиях и лиях...»

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й (стукнув стулом). Клоун!

Х л у д о в. Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать?

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й (при словах «Александр Македонский» пришел в ярость). Если вы еще одно слово!.. Если вы...

К о н в о й н ы й (вырос из-под земли). Ваше высокопревосходительство, кавалерийская школа из Симферополя подошла. Все готово!

Г л а в н о к о м а н д у ю щ и й. Да? Едем! (Хлудову.) Мы еще увидимся! (Выходит.)

Х л у д о в (один, садится к камину, спиной к двери). Пусто и очень хорошо. (Вдруг беспокойно встает, открывает дверь, показывается анфилада темных и брошенных комнат с люстрами в темных кисейных мешках.) Эй, кто тут есть? Нет никого. (Садится.) Итак, остаться? Нет, это не разрешает мой вопрос. (Оборачивается, говорит кому-то.) Уйдешь ты или нет? Ведь это вздор! Я могу пройти сквозь тебя подобно тому, как вчера стрелой я пронзил туман. (Проходит как бы сквозь что-то.) Ну вот я и раздавил тебя. (Садится, молчит.)

Дверь тихонько открывается, и входит Г о л у б к о в. Он в пальто, без шляпы.

Г о л у б к о в. Ради Бога, позвольте мне войти на одну минуту!

Х л у д о в (не оборачиваясь). Пожалуйста, пожалуйста, войдите.

Г о л у б к о в. Я знаю, что это безумная дерзость, но мне обещали, что меня допустят именно к вам. Но все разошлись куда-то, и я вошел.

Х л у д о в (не оборачиваясь). Что вам нужно от меня?

Г о л у б к о в. Я осмелился прибежать сюда, ваше высокопревосходительство, чтобы сообщить об ужаснейших преступлениях, совершающихся в контрразведке. Я прибежал жаловаться на зверское преступление, причиной которого является генерал Хлудов.

Хлудов оборачивается.

(Узнав Хлудова, пятится.) А-а...

Х л у д о в. Это интересно. Позвольте, но ведь вы живой, вы же не повешены, надеюсь? В чем ваша претензия?

Молчание.

Приятное впечатление производите. Я вас где-то видел. Так будьте любезны, в чем претензия? Да не проявляйте, пожалуйста, трусости. Вы пришли говорить, ну и говорите.

Г о л у б к о в. Хорошо. Позавчера на станции вы велели арестовать женщину...

Х л у д о в. Помню, да. Помню. Вспомнил. Я вас узнал. Позвольте, кому же вы хотели здесь жаловаться на меня?

Г о л у б к о в. Главнокомандующему.

Х л у д о в. Поздно. Нету его. (Указывает в окно.)

Вдали мерцают огоньки, и видно малое зарево.

Ведро с водой. Он погрузился в небытие навсегда. На генерала Хлудова более некому пожаловаться. (Подходит к столу, берет одну из телефонных трубок, говорит в нее.) Вестибюль?.. Есаула Голована... Слушай, есаул, возьми с собой конвой и в контрразведку, там за мной записана женщина... (Голубкову.) Корзухина?

Г о л у б к о в. Да-да, Серафима Владимировна!

Х л у д о в (в телефон). Серафима Владимировна Корзухина. Если она не расстреляна, сию же минуту доставь мне ее сюда во дворец. (Кладет трубку.) Подождем.

Г о л у б к о в. Если не расстреляна – вы сказали? Если не расстреляна?.. Ее расстреляли? Ну, если вы это сделали... (Плачет.)

Х л у д о в. Ведите себя как мужчина.

Г о л у б к о в. Ах, вы еще издеваетесь! Хорошо, я поведу... Если только ее нет в живых, я вас убью!

Х л у д о в (вяло). Что же, это, может быть, лучший исход. Да нет, никого вы не убьете, к сожалению. Молчите.

Голубков садится и умолкает.

(Отвернувшись от Голубкова, говорит кому-то.) Если ты стал моим спутником, солдат, то говори со мной. Твое молчание давит меня, хотя и представляется мне, что твой голос должен быть тяжелым и медным. Или оставь меня. Ты знаешь, что я человек большой воли и не поддамся первому видению, от этого выздоравливают. Пойми, что ты просто попал под колесо, и оно тебя стерло и кости твои сломало. И бессмысленно таскаться за мной. Ты слышишь, мой неизменный красноречивый вестовой?

Г о л у б к о в. С кем вы говорите?

Х л у д о в. А? С кем? Сейчас узнаем. (Рукой разрезает воздух.) Ни с кем, сам с собой. Да. Так кто она вам, любовница?

Г о л у б к о в. Нет-нет! Она случайно встреченный человек, но я ее люблю. Ах, я жалкий безумец! Зачем, зачем тогда в монастыре я ее, больную, поднял, уговорил ехать в эти дьявольские лапы... Ах, я жалкий человек!

Х л у д о в. В самом деле, зачем вы подвернулись мне под ноги? Зачем вас принесло сюда? А теперь, когда машина сломалась, вы явились требовать у меня того, чего я вам дать не могу. Нет ее и не будет. Ее расстреляли.

Г о л у б к о в. Злодей! Злодей! Бессмысленный злодей!

Х л у д о в. И вот с двух сторон: живой, говорящий, нелепый, а с другой – молчащий вестовой. Что со мной? Душа моя раздвоилась, и слова я слышу мутно, как сквозь воду, в которую погружаюсь, как свинец. Оба, проклятые, висят на моих ногах и тянут меня во мглу, и мгла меня призывает.

Г о л у б к о в. А, теперь я понял! Ты сумасшедший! Теперь все понимаю! И лед на Чонгаре, и черные мешки, и мороз! Судьба! За что ты гнетешь меня? Как же я не сберег мою Серафиму? Вот он, вот он, ее слепой убийца! А что с него взять, если разум его помутился!

Х л у д о в. Вот чудак! (Бросает Голубкову револьвер.) Сделайте одолжение, стреляйте. (В пространство.) Ну, оставь меня. Может быть, этот догадается выстрелить.

Г о л у б к о в. Нет, не могу я стрелять в тебя, ты мне жалок, страшен, омерзителен!

Х л у д о в. Да что это за комедия, в конце концов?

Послышались вдали шаги.

Стойте, стойте, идут! Может быть, это он? Сейчас все узнаем.

Входит Г о л о в а н.

Расстреляна?

Г о л о в а н. Никак нет.

Г о л у б к о в. Жива? Жива? Где же она, где?

Х л у д о в. Тише. (Головану.) Почему же не доставили вы ее в таком случае?

Голован косится на Голубкова.

Говорите при нем.

Г о л о в а н. Слушаю. Сегодня в четыре часа дня генерал-майор Чарнота ворвался в помещение контрразведки, арестованную Корзухину, угрожая вооруженной силой, отбил и увез.

Г о л у б к о в. Куда? Куда?

Х л у д о в. Тише. (Головану.) Куда?

Г о л о в а н. На пароход «Витязь». В пять «Витязь» вышел на рейд, а после пяти в открытое море.

Х л у д о в. Довольно. Спасибо. Итак, вот, жива. Жива эта ваша женщина Серафима.

Г о л у б к о в. Да-да, жива, жива...

Х л у д о в. Есаул, берите конвой, знамя, грузитесь на «Святителя», я сейчас приеду.

Г о л о в а н. Осмелюсь доложить...

Х л у д о в. Я в здравом уме, приеду, не бойтесь, приеду.

Г о л о в а н. Слушаю. (Исчез.)

Х л у д о в. Ну, стало быть, она плывет туда, в Константинополь.

Г о л у б к о в (слепо). Да-да-да, в Константинополь... Я все равно от вас не отстану. Вот огни, это огни в порту, смотрите. Возьмите меня в Константинополь.

Х л у д о в. О, черт, черт, черт...

Г о л у б к о в. Хлудов, едем скорее!

Х л у д о в. Замолчи. (Бормочет.) Ну вот, одного я удовлетворил, теперь на свободе могу поговорить с тобой. (В пространство.) Чего ты хочешь? Чтобы я остался? Нет, не отвечает. Бледнеет, отходит, покрылся тьмой и стал вдали.

Г о л у б к о в (тоскуя). Хлудов, ты болен! Хлудов, это бред! Оставь его! Нам надо спешить! Ведь «Святитель» уйдет, мы опоздаем!

Х л у д о в. Черт... черт... Какая-то Серафима... В Константинополь... Ну, едем, едем! (Быстро выходит.)

Голубков выходит за ним. Тьма. Сон кончается.

Конец второго действия

Действие третье

Сон пятый

...Янычар сбоит!..

Странная симфония. Поют турецкие напевы, в них вплетается русская шарманочная «Разлука», стоны уличных торговцев, гудение трамваев. И вдруг загорается Константинополь в предвечернем солнце. Виден господствующий минарет, кровли домов. Стоит необыкновенного вида сооружение, вроде карусели, над которым красуется крупная надпись на французском, английском и русском языках: «Стой! Сенсация в Константинополе! Тараканьи бега!!!» «Русская азартная игра с дозволения полиции». «Sensation a Constantinople! Courses des cafards». «Races of cock-roachs!»

Сооружение украшено флагами разных стран. Касса с надписями: «В ординаре» и «В двойном». Надпись над кассой на французском и русском языках: «Начало в пять часов вечера». «Commencement a 5 heures du soir». Сбоку ресторан на воздухе под золотушными лаврами в кадках. Надпись: «Русский деликатес – вобла. Порция 50 пиастров». Выше – вырезанный из фанеры и раскрашенный таракан во фраке, подающий пенящуюся кружку пива. Лаконическая надпись: «Пиво».

Выше сооружения и сзади живет в зное своей жизнью узкий переулок: проходят турчанки в чарчафах, турки в красных фесках, иностранные моряки в белом; изредка проводят осликов с корзинами. Лавчонка с кокосовыми орехами. Мелькают русские в военной потрепанной форме. Слышны звоночки продавцов лимонада. Где-то отчаянно вопит мальчишка: «Пресс дю суар!»[3]

У выхода с переулка вниз к сооружению Ч а р н о т а, в черкеске без погон, выпивший, несмотря на жару, и мрачный, торгует резиновыми чертями, тещиными языками и какими-то прыгающими фигурками с лотка, который у него на животе.

Ч а р н о т а. Не бьется, не ломается, а только кувыркается! Купите красного комиссара для увеселения ваших детишек-ангелочков! Мадам! Мадам! Аштэ пур вотр анфан![4]

Т у р ч а н к а, л ю б я щ а я м а т ь. Бунун фиа ты надыр? Комбьен?[5]

Ч а р н о т а. Сенкан пиастр, мадам, сенкан![6]

Т у р ч а н к а, л ю б я щ а я м а т ь. О, иох! Бу пахалы дыр![7] (Проходит.)

Ч а р н о т а. Мадам! Сорок! Каран! А, чтоб тебе пропасть! Да у тебя и детей никогда не было! Геен зи!.. Геен зи!..[8] Ступай в гарем! Боже мой, до чего же сволочной город!

Константинополь стонет над Чарнотой. Где-то надрываются тенора – продавцы лимонов, кричат сладко: «Амбуляси! Амбуляси!» Басы поют в симфонии: «Каймаки, каймаки!» Струится зной.

В кассе возникает Л и ч и к о. Чарнота подходит к кассе.

Марья Константиновна, а Марья Константиновна!

Л и ч и к о. Что вам, Григорий Лукьянович?

Ч а р н о т а. Видите ли, какое дельце... Нельзя ли мне сегодня в кредит поставить на Янычара?

Л и ч и к о. Помилуйте, Григорий Лукьянович, не могу я.

Ч а р н о т а. Что же, я жулик, или фармазон константинопольский, или неизвестный вам человек? Можно бы, кажется, поверить генералу, который имеет свое торговое дело рядом с бегами?

Л и ч и к о. Так-то оно так... Скажите сами Артуру Артуровичу.

Ч а р н о т а. Артур Артурович!

А р т у р (появляется на карусели, как Петрушка из-за ширм, мучается, пристегивая фрачный воротничок). В чем дело? Кому я понадобился? А!.. Чем могу?

Ч а р н о т а. Видите ли, я хотел вас попросить...

А р т у р. Нет! (Скрывается.)

Ч а р н о т а. Что это за хамство! Куда ты скрылся, прежде чем я сказал?

А р т у р (появляется). Так ведь я же знаю, что вы скажете.

Ч а р н о т а. Интересно – что?

А р т у р. Гораздо интереснее то, что я вам скажу.

Ч а р н о т а. Интересно – что?

А р т у р. Кредит – никому! (Скрывается.)

Ч а р н о т а. Вот скотина!

В ресторане появляются д в о е ф р а н ц у з с к и х м о р я к о в, кричат: «Un bock! Un bock!»[9]

Л и ч и к о. Клоп по вас ползет, Григорий Лукьянович, снимите.

Ч а р н о т а. Да ну его к черту, и не подумаю снимать, совершенно бесполезно. Пускай ползет, он мне не мешает. Ах, город!.. Каких я только городов не перевидал, но такого... Да, видал многие города, очаровательные города, мировые!..

Л и ч и к о. Какие же вы города видали, Григорий Лукьянович?

Ч а р н о т а. Господи! А Харьков! А Ростов! А Киев! Эх, Киев-город, красота, Марья Константиновна! Вот так Лавра пылает на горах, а Днепро, Днепро! Неописуемый воздух, неописуемый свет! Травы, сеном пахнет, склоны, долы, на Днепре черторой! И помню, какой славный бой под Киевом, прелестный бой! Тепло было, солнышко, тепло, но не жарко, Марья Константиновна. И вши, конечно, были... Вошь – вот это насекомое!

Л и ч и к о. Фу, гадости какие говорите, Григорий Лукьянович!

Ч а р н о т а. Почему же гадость? Разбираться все-таки нужно в насекомых. Вошь – животное военное, боевое, а клоп – паразит. Вошь ходит эскадронами, в конном строю, вошь кроет лавой, и тогда, значит, будут громаднейшие бои! (Тоскует.) Артур!

А р т у р (выглядывает во фраке). Чего вы так кричите?

Ч а р н о т а. Смотрю я на тебя и восхищаюсь, Артур! Вот уж ты и во фраке. Не человек ты, а игра природы – тараканий царь. Ну и везет тебе! Впрочем, ваша нация вообще везучая!

А р т у р. Если вы опять начнете проповедовать здесь антисемитизм, я прекращу беседу с вами.

Ч а р н о т а. Да тебе-то что? Ты же говорил, что ты венгерец.

А р т у р. Тем не менее.

Ч а р н о т а. Вот и я говорю: везет вам, венгерцам! Вот чего, Артур Артурович: хочу я ликвидировать свое предприятие. (Показывает на лоток.)

А р т у р. Пятьдесят.

Ч а р н о т а. Чего?

А р т у р. Пиастров.

Ч а р н о т а. Ты что же, насмешки строишь надо мной? Я штуку продаю по пятьдесят!

А р т у р. Ну и продолжай!

Ч а р н о т а. Вы, стало быть, и впредь намерены кровопийствовать?

А р т у р. Я вам не навязываюсь.

Ч а р н о т а. Счастливый вы человек, Артур Артурович, не попались вы мне в Северной Таврии!

А р т у р. Ну, здесь, слава Богу, не Северная Таврия!

Ч а р н о т а. Возьми газыри. Серебряные.

А р т у р. Газыри вместе с ящиком – две лиры пятьдесят.

Ч а р н о т а. На, бери! (Отдает ящик и газыри Артуру.)

А р т у р. Пожалуйста. (Отдает деньги Чарноте.)

В карусель проходят т р о е в шапках с павлиньими перьями, в безрукавках и с гармониями.

(Скрылся, потом опять выглянул, кричит.) Пять часов! Мы начинаем! Пожалуйте, господа!

Над каруселью взвивается русский трехцветный флаг. В карусели гармонии заиграли залихватский марш. Чарнота первым устремляется к кассе.

Ч а р н о т а. Давайте, Марья Константиновна, на две лиры пятьдесят на Янычара!

К кассе повалила публика. Вламывается группа и т а л ь я н с к и х в о е н н ы х м о р я к о в, за ними – а н г л и й с к и е м а т р о с ы, с ними – П р о с т и т у т к а-к р а с а в и ц а. Полезли ж у л и к и разного типа, мелькнул Н е г р. Марш гремит. В ресторане летает Л а к е й, подает пиво, А р т у р, во фраке и в цилиндре, взвился над каруселью. Марш смолк.

А р т у р. Мсье, дам! Бега открыты! Не виданная нигде в мире русская придворная игра! Тараканьи бега! Курс де кафар! Карсо дель пьятелло! Рейс оф кок-рочс! Любимая забава покойной императрицы в Царском Селе! Ламюземан префере де ла дефянт эмператрис рюсс в Царское Село!

Появляются д в о е п о л и ц е й с к и х – итальянский и турецкий.

Первый заезд! Бегут: первый номер – Черная Жемчужина! Номер второй – фаворит Янычар.

И т а л ь я н ц ы-м а т р о с ы (аплодируют, кричат). Evviva![10]

А н г л и ч а н е-м а т р о с ы (свистят, кричат). Away! Away![11]

Вламывается потная, взволнованная Ф и г у р а в котелке и в интендантских погонах.

Ф и г у р а. Опоздал?! Побежали?

Голос: «Поспеешь!»

А р т у р. Третий – Баба-Яга! Четвертый – Не плачь, дитя! Серый в яблоках таракан!

Крики: «Ура!», «Не плачь, дитя!» «It is a swindle! It is a swindle!».[12]

Шестой – Хулиган! Седьмой – Пуговица!

Свист. Крики: «A trap!», «A trap!»[13]

А р т у р. Ай бег ер пардон![14] Никаких шансов! Тараканы бегут на открытой доске, с бумажными наездниками! Тараканы живут в опечатанном ящике под наблюдением профессора энтомологии Казанского императорского университета, еле спасшегося от рук большевиков! Итак, к началу! (Проваливается в карусель.)

Толпа игроков хлынула в карусель. М а л ь ч и ш к и появились на каменном заборе. В карусели гул, потом мертвое молчание. Потом гармонии заиграли «Светит месяц»; в музыке побежали, шурша, тараканьи лапки.

Отчаянный голос в карусели: «Побежали!»

Мальчишка-грек, похожий на дьяволенка, танцует на заборе, кричит: «Побезали, побезали!» Крик в карусели: «Янычар сбоит!» Гул.

Ч а р н о т а (у кассы). Как – сбоит? Быть этого не может!!!

Голос в карусели: «Не плачь, дитя!»

Другой голос: «Давай, давай, давай!»

Убить Артурку мало!

Личико беспокойно высовывается из кассы. Полицейские проявляют беспокойство, заглядывают в карусель.

Ф и г у р а (выбежав из карусели). Жульничество! Артурка пивом опоил Янычара!

Артур вырывается из карусели. Обе фалды фрака у него оторваны, цилиндр превращен в лепешку, воротничка нет. Лицо в крови. За ним гонится толпа игроков.

А р т у р (кричит отчаянно). Марья Константиновна, зовите полицию!

Личико исчезает. Полицейские свистят.

И т а л ь я н ц ы-м а т р о с ы (кричат). Ladro! Scroccone! Trufatore![15]

П р о с т и т у т к а-к р а с а в и ц а. Бей Артура, Джанни! (Артуру.) Ingannatore![16]

М а т р о с ы-а н г л и ч а н е. Hip, hip, hurrah! Long live Pugovitza![17]

П р о с т и т у т к а-к р а с а в и ц а. Братики! Фрателли! Кто-то подкупил Артурку, чтобы Пуговицу играть! Фаворит трясет лапками, пьян, как зюзя! Где это видано, чтобы Янычар сбоил?!

А р т у р (в отчаянии). Где вы видели когда-либо пьяного таракана? Же ву деманд эн пе, у эсе-ке ву заве вю эн кафар суль! Полис! Полис! О скур!.. Полиция! На помощь!

П р о с т и т у т к а-к р а с а в и ц а. Мансонж! Ложь! Вся публика играла Янычара! Бейте его, мошенника!

И т а л ь я н е ц-м а т р о с (схватывает Артура за глотку, кричит). A, marmalia![18]

И т а л ь я н ц ы (кричат). Canalia![19]

А р т у р (томно). Убивают...

Б о ц м а н-а н г л и ч а н и н (Итальянцу). Stop! Keep back![20] (Схватывает Итальянца.)

Ф и г у р а. Дай ему по уху!

П р о с т и т у т к а-к р а с а в и ц а (Англичанину). А, так вы заступаться?!

Англичанин ударяет Итальянца, тот падает.

П р о с т и т у т к а-к р а с а в и ц а. A soccorso, fratelli! На помощь, братики! Бейте, братики, англичан! Итальянцы, на помощь!

Англичане схватываются с итальянцами. Итальянцы вытаскивают ножи. При виде ножей публика с воем бросается в разные стороны. Мальчишка-грек, танцуя на стене, кричит: «Англицанов резут!!!» Из переулка, свистя, врывается т о л п а и т а л ь я н с к и х и т у р е ц к и х п о л и ц е й с к и х с р е в о л ь в е р а м и.

Чарнота у кассы, схватывается за голову.

Сон вдруг разваливается. Тьма. Настает тишина, и течет новый сон.

Сон шестой

...Разлука ты, разлука!..

Появляется двор с кипарисами, двухэтажный дом с галереей. Водоем у каменной стены, тихо стучат капли воды. Каменная скамья у калитки. Повыше дома кривой пустынный переулок. Солнце садится за балюстраду минарета. Первые предвечерние тени.

Тихо.

Ч а р н о т а (входит во двор). Чертова Пуговица! Впрочем, дело не в Пуговице, а в том, что я пропал бесповоротно... Съест она меня, съест. Убежать, что ли? А куда, если спросить вас, Григорий Лукьянович, вы побежите? Здесь вам не Таврия, бегать не полагается. Ай-яй-яй!

Дверь на галерейку открывается, и выходит Л ю с ь к а. Одета неряшливо. Люська голодна, от этого глаза ее блестят, а лицо дышит неземно мимолетной красотой.

Л ю с ь к а. А, здравия желаю, ваше превосходительство! Бонжур, мадам Барабанчикова!

Ч а р н о т а. Здравствуй, Люсенька!

Л ю с ь к а. Отчего же вы так рано? Я бы на вашем месте прошлялась до позднего вечера, тем более что дома очень скучно – ни провизии, ни денег. Но счастливые вести написаны на вашем выразительном лице, и ящика нет. И газыри отсутствуют. Кажется, я начинаю понимать, в чем дело. Пожалуйте деньги, я и Серафима не ели со вчерашнего дня ничего. Будьте любезны.

Ч а р н о т а. А где Серафима?

Л ю с ь к а. Это не важно. Она стирает. Ну, подавай деньги.

Ч а р н о т а. Случилась катастрофа, Люсенька.

Л ю с ь к а. Неужели? Где газыри?

Ч а р н о т а. Я, Люся, задумал продать их и, видишь ли, положил в ящик, на минутку снял ящик на Гран-Базаре, и...

Л ю с ь к а. Украли?

Ч а р н о т а. Угу...

Л ю с ь к а. Конечно, человек с черной бородой украл, не правда ли?

Ч а р н о т а (слабея). При чем тут человек с черной бородой?

Л ю с ь к а. А он всегда крадет у мерзавцев на Гран-Базаре. Так честное слово – украли?

Чарнота кивает головой.

Тогда вот что. Ты знаешь, кто ты, Гриша, таков?

Ч а р н о т а. Кто?

Л ю с ь к а. Последний подлец!

Ч а р н о т а. Как ты смеешь?!

С е р а ф и м а выходит с ведром, останавливается. Ссорящиеся ее не замечают.

Л ю с ь к а. Смею, потому что ящик был куплен на мои деньги.

Ч а р н о т а. Ты мне жена, и у нас общие деньги.

Л ю с ь к а. У мужа – от торговли чертями, а у жены – от торговли совсем другими вещами!

Ч а р н о т а. Что ты сказала?

Л ю с ь к а. Да что ты валяешь дурака! На прошлой неделе с французом я псалмы ездила петь? Кто-нибудь у меня спросил, откуда у меня пять лир появилось? И на пять лир неделю жили, и ты, и я, и Серафима! Но это еще не все! Ящик с газырями остался не на Гран-Базаре, а на тараканьих бегах! Ну-с, подведем итоги. Лихой рыцарь генерал Чарнота разгромил контрразведку, вынужден был из армии бежать, ну и теперь нищенствует в Константинополе, а с ним и я!

Ч а р н о т а. Ты что же, можешь упрекнуть меня за то, что я женщину от гибели спас? За Симку можешь упрекнуть?

Л ю с ь к а. Нет! А ее, Симку, могу упрекнуть, могу! (Закусила удила.) Пусть живет непорочная Серафима, вздыхает по своем пропавшем без вести Голубкове, пусть живет и блистательный генерал за счет распутной Люськи.

С е р а ф и м а. Люся!

Л ю с ь к а. Подслушивать тебе как будто и не к лицу, Серафима Владимировна!

С е р а ф и м а. Я и не думала подслушивать, не занимаюсь этим. Услышала случайно, и хорошо, что услышала. Почему же ты мне раньше ничего не сказала насчет пяти лир?

Л ю с ь к а. Что ты лукавишь, Серафима, что ты, слепая, что ли?

С е р а ф и м а. Клянусь тебе, я ничего не знала. Я думала, что пять лир он принес. Но не беспокойся, Люся, я отработаю.

Л ю с ь к а. Пожалуйста, без благородства!

С е р а ф и м а. Не сердись, не будем ссориться. Выясним положение.

Л ю с ь к а. Выяснять тут нечего. Завтра греки нас турнут с квартиры, жрать абсолютно нечего, все продано. (Загорается вновь.) Нет, я не могу успокоиться! Это он меня довел до белого каления! (Чарноте.) Отвечай, проиграл?

Ч а р н о т а. Проиграл.

Л ю с ь к а. Ах ты!..

Ч а р н о т а. Войди в мое положение! Не могу я торговать чертями! Я воевал!

С е р а ф и м а. Люся, брось, брось... Ну брось! Полторы-две лиры, ну чем они нам помогут?

Молчание.

А ведь действительно какой-то злостный рок нас травит!

Л ю с ь к а. Лирика!

Ч а р н о т а (внезапно, Люське). Ты была с французом?

Л ю с ь к а. Поди ты к черту от меня!

С е р а ф и м а. Тише, тише, тише! Перестаньте ссориться, сейчас я принесу ужин.

Л ю с ь к а. Брось, Симка, не берись не за свои дела. Ты моими словами не обижайся. Я все равно пойду по этой дороге. Я не евши сидеть не буду, у меня принципов нету!

С е р а ф и м а. И не евши я сидеть не буду, и на чужой счет питаться не буду. А знать, что ты ходишь, зарабатываешь, и сидеть здесь – это уж такая подлость, такая подлость! Надо было мне все сказать! Попали вместе в яму – вместе и действовать будем!

Л ю с ь к а. Чарнота продаст револьвер.

Ч а р н о т а. Люсенька, штаны продам, все продам, только не револьвер! Я без револьвера жить не могу!

Л ю с ь к а. Он тебе голову заменяет. Ну и питайся на женский счет!

Ч а р н о т а. Ты не искушай меня!

Л ю с ь к а. Вот только тронь меня пальцем, я тебя отравлю ночью!

С е р а ф и м а. Перестаньте! Что вы грызетесь все время? Я вам говорю – будет ужин! Это вы с голоду!

Л ю с ь к а. Что ты там затеваешь, дура?

С е р а ф и м а. Ничего я не дура, я была действительно дурой! Да не все ли равно, чем торговать. Все это такая чепуха! (Уходит на галерейку, потом возвращается в шляпе. Уходя.) Ждите меня, только, пожалуйста, без драки.

Где-то шарманка заиграла «Разлуку».

Л ю с ь к а. Симка! Симка!

Ч а р н о т а. Сима!

Молчание.

Л ю с ь к а. У, гнусный город! У, клопы! У, Босфор! А ты...

Ч а р н о т а. Замолчи.

Л ю с ь к а. Ненавижу я тебя, и себя, и всех русских! Изгои чертовы! (Уходит в галерею.)

Ч а р н о т а (один). В Париж или в Берлин, куда податься? В Мадрид, может быть? Испанский город... Не бывал. Но могу пари держать, что дыра. (Присаживается на корточки, шарит под кипарисом, находит окурок.) До чего греки жадный народ, ведь до самого хвостика докуривает, сукин кот! Нет, я не согласен с ней, наши русские лучше, определенно лучше. (Зажигает окурок и уходит на галерею.)

Во двор входит Г о л у б к о в, он в английском френче, в обмотках и в турецкой феске. С шарманкой. Ставит ее на землю, начинает играть «Разлуку», потом марш.

(Кричит с галереи.) Перестанешь ли ты, турецкая морда, мне душу надрывать?

Г о л у б к о в. Что? Гри... Григорий Лукьянович?! Говорил, что найду! Нашел!

Ч а р н о т а. Кто такой! Ты, приват-доцент?

Г о л у б к о в (садится на край водоема, в волнении). Нашел.

Ч а р н о т а (сбегает к нему). Меня-то нашел, нашел... Я тебя за турка принял. Здравствуй! (Целует Голубкова.) На что ты похож?! Э, постарел! Мы думали, что ты у большевиков остался. Где же ты пропадал полгода?

Г о л у б к о в. Сперва в лагере околачивался, потом тифом заболел, в больнице два месяца провалялся, а теперь вот хожу по Константинополю, Хлудов приютил. Его, ты знаешь, разжаловали, из армии вон!

Ч а р н о т а. Слышал. Я, брат, и сам теперь человек штатский. Насмотрелись мы тут... Но с шарманкой еще никого не было.

Г о л у б к о в. Мне с шарманкой очень удобно. По дворам хожу и таким образом ищу. Говори сразу, умерла она? Говори, не бойся. Я ко всему привык.

Ч а р н о т а. А, Серафима! Зачем умерла? Поправилась, живехонька!

Г о л у б к о в. Нашел! (Обнимает Чарноту.)

Ч а р н о т а. Конечно, жива. Но, надо сказать, в трудное положение мы попали, доцент! Все рухнуло! Добегались мы, Сережа, до ручки!

Г о л у б к о в. А где же она, где Серафима?

Ч а р н о т а. Тут она. Придет. Мужчин пошла ловить на Перу.

Г о л у б к о в. Что?!

Ч а р н о т а. Ну чего ты на меня выпятился? Сдыхаем с голоду. Ни газырей, ни денег.

Г о л у б к о в. Как так – пошла на Перу? Ты лжешь!

Ч а р н о т а. Чего там лжешь? Я сам не курил сегодня полдня. В Мадрид меня чего-то кидает... Снился мне всю ночь Мадрид...

Послышались голоса. Во двор входит С е р а ф и м а, а с ней Г р е к-д о н ж у а н, увешанный покупками и с бутылками в руках.

С е р а ф и м а. О нет, нет, это будет очень удобно, мы посидим, поболтаем... Правда, мы живем на бивуаках...

Г р е к-д о н ж у а н (с сильным акцентом). Очень, очень мило! Я боюсь стеснить вас, мадам.

С е р а ф и м а. Позвольте, я познакомлю вас...

Чарнота поворачивается спиной к ней.

Куда же вы, Григорий Лукьянович, это неудобно!

Г р е к-д о н ж у а н. Очень, очень приятно!

С е р а ф и м а (узнав Голубкова). Боже мой!

Голубков, тяжело морщась, подымается с водоема, подходит к Греку и дает ему в ухо. Грек-донжуан роняет покупки, крайне подавлен. В окнах появляются встревоженные греческие и армянские головы. Люська выходит на галерею.

Г р е к-д о н ж у а н. Что это? Такое что?..

С е р а ф и м а. Боже мой!.. Позор, позор!

Ч а р н о т а. Господин грек!

Г р е к-д о н ж у а н. А, это я в мухоловку попал, притон! (Печален.)

С е р а ф и м а. Простите меня, мсье, простите, ради Бога! Это ужас, это недоразумение!..

Ч а р н о т а (берясь за револьвер, оборачивается к окнам). Сию минуту провалиться!

Головы проваливаются, и окна закрываются.

Г р е к-д о н ж у а н (тоскливо). Ой, Боже...

Г о л у б к о в (двинулся к нему). Вы...

Г р е к-д о н ж у а н (вынув бумажник и часы). На кошелек и на часы, храбрый человек! Жизнь моя дорогая – у меня семья, магазин, детки... Ничего не скажу полиции... живи, добрый человек, славь Бога всемогущего...

Г о л у б к о в. Вон отсюда!

Г р е к-д о н ж у а н. Ах, Стамбул, какой стал!..

Г о л у б к о в. Покупки взять!

Грек-донжуан хотел было взять покупки, но всмотрелся в лицо Голубкова и кинулся бежать.

Л ю с ь к а. Господин Голубков? А мы вас не далее как час назад вспоминали! Думали, что вы находитесь там, в России. Но ваш выход можно считать блестящим!

Г о л у б к о в. А вы, Серафима Владимировна, что же это вы делаете?! Я и плыл, и бежал, был в больнице, видите, голова моя обрита... Бежал только за тобой! А ты, что ты тут делаешь?

С е р а ф и м а. Кто вам дал право упрекать меня?

Г о л у б к о в. Я тебя люблю, я гнался за тобой, чтобы тебе это сказать!

С е р а ф и м а. Оставьте меня. Я больше ничего не хочу слышать! Мне все это надоело! Зачем вы появились опять передо мной? Все мы нищие! Отделяюсь от вас!.. Хочу погибать одна! Боже, какой позор! Какой срам! Прощайте!

Г о л у б к о в. Не уходите, умоляю!

С е р а ф и м а. Ни за что не вернусь! (Уходит.)

Г о л у б к о в. Ах так! (Выхватывает внезапно кинжал у Чарноты и бросается вслед за Серафимой.)

Ч а р н о т а (обхватив его, отнимает кинжал). Ты что, с ума сошел? В тюрьму хочется?

Г о л у б к о в. Пусти! Я все равно ее найду, я все равно ее задержу! Ладно! (Садится на край водоема.)

Л ю с ь к а. Вот представление так представление! Греки поражены. Ну, довольно. Чарнота, открывай сверток, я голодна.

Г о л у б к о в. Не дам прикоснуться к сверткам!

Ч а р н о т а. Нет, не открою.

Л ю с ь к а. Ах вот что! Ну, терпение мое кончилось! Выпила я свою константинопольскую чашу, довольно! (Берет в галерее шляпу, какой-то сверток, выходит.) Ну-с, Григорий Лукьянович, желаю вам всего хорошего. Совместная наша жизнь кончена. У Люськи есть знакомства в восточном экспрессе, и Люська была дурой, что сидела здесь полгода! Прощайте!

Ч а р н о т а. Куда ты?

Л ю с ь к а. В Париж! В Париж! Прощайте! (Исчезает в переулке.)

Чарнота и Голубков сидят на краю водоема и молчат. М а л ь ч и ш к а-т у р о к ведет кого-то, манит, говорит: «Здесь, здесь!»

За мальчишкой идет Хлудов в штатском. Постарел и поседел.

Ч а р н о т а. Вот и Роман. И он появился. Ты что смотришь, что газырей нет? Я тоже, как и ты, человек вольный.

Х л у д о в. Да, уж вижу. Ну, здравствуй, Григорий Лукьянович. Да вот так все и ходим один по следам другого. (Указывая на Голубкова.) То я его лечил, а теперь он носится с мыслью меня вылечить. Между делом на шарманке играет. (Голубкову.) Ну что, и тут безрезультатно?

Г о л у б к о в. Нет, нашел. Только ты меня ни о чем не спрашивай. Не спрашивай ни о чем.

Х л у д о в. Я тебя не спрашиваю. Это дело твое. Мне важно только – нашел?

Г о л у б к о в. Хлудов! Я попрошу тебя только об одном, и ты один это можешь сделать. Догони ее, она ушла от меня, задержи ее, побереги, чтобы она не ушла на панель.

Х л у д о в. Почему же ты сам не можешь этого сделать?

Г о л у б к о в. Здесь, на водоеме, я принял твердое решение, я уезжаю в Париж. Я найду Корзухина, он богатый человек, он обязан ей помочь, он ее погубил.

Х л у д о в. Как ты поедешь? Кто тебя пустит во Францию?

Г о л у б к о в. Тайком уеду. Я сегодня играл в порту на шарманке, капитан принял во мне участие, я вас, говорит, в трюм заберу, в трюме в Марсель отвезу.

Х л у д о в. Что же? Долго я должен ее караулить?

Г о л у б к о в. Я скоро вернусь и даю тебе клятву, что больше никогда ни о чем не попрошу.

Х л у д о в. Дорого мне обошлась эта станция. (Оборачивается.) Нет, нету.

Ч а р н о т а (шепотом). Хорош караульщик!

Г о л у б к о в (шепотом). Не смотри на него, он борется с этим.

Х л у д о в. Куда же она сейчас пошла?

Ч а р н о т а. Это не трудно угадать. Пошла у грека прощения вымаливать, на Шишлы, в комиссионный магазин. Я его знаю.

Х л у д о в. Ну хорошо.

Г о л у б к о в. Только чтоб не ушла на панель!

Х л у д о в. У меня-то? У меня не уйдет. Недаром говорил один вестовой – мимо тебя не проскочишь... Ну, впрочем, не будем вспоминать... Помяни, Господи! (Голубкову.) Денег нет?

Г о л у б к о в. Не надо денег!

Х л у д о в. Не дури. Вот две лиры, больше сейчас нет. (Отстегивает медальон от часов.) Возьми медальон, в случае крайности – продашь. (Уходит.)

Вечерние тени гуще. С минарета полился сладкий голос муэдзина: «La illah illa illah...»[21]

Г о л у б к о в. Вот и ночь наступает... Ужасный город! Нестерпимый город! Душный город! Да, чего же я сижу-то? Пора! Ночью уеду в трюме.

Ч а р н о т а. Я поеду с тобой. Никаких мы денег не достанем, я и не надеюсь на это, а только вообще куда-нибудь ехать надо. Я же говорю – думал, в Мадрид, но Париж – это, пожалуй, как-то пристойнее. Идем. То-то греки-хозяева удивятся и обрадуются!

Г о л у б к о в (идет). Никогда нет прохлады – ни днем, ни ночью!

Ч а р н о т а (уходит с ним). В Париж так в Париж!

Мальчишка-турок подбегает к шарманке, вертит ручку.

Шарманка играет марш.

Голос муэдзина летит с минарета.

Тени. Кое-где загораются уже огоньки. В небе бледноватый золотой рог. Потом тьма. Сон кончается.

Конец третьего действия

Действие четвертое

Сон седьмой

...Три карты, три карты, три карты!..

Осенний закат в Париже. Кабинет господина К о р з у х и н а в собственном особняке. Кабинет обставлен необыкновенно внушительно. В числе прочего несгораемая касса. Кроме письменного стола – карточный. На нем приготовлены карты и две незажженные свечи.

К о р з у х и н. Антуан!

Входит очень благообразного французского вида лакей А н т у а н, в зеленом фартуке.

Monsieur Marchand m'avait averti qu'il ne viendra pas aujourd'hui. Ne remuez pas la table. Je me servirai plus tard.

Молчание.

Repondez-donc quelque chose![22] Да вы, кажется, ничего не поняли?

А н т у а н. Так точно, Парамон Ильич, не понял.

К о р з у х и н. Как «так точно» по-французски?

А н т у а н. Не могу знать, Парамон Ильич.

К о р з у х и н. Антуан, вы русский лентяй. Запомните: человек, живущий в Париже, должен знать, что русский язык пригоден лишь для того, чтобы ругаться непечатными словами или, что еще хуже, провозглашать какие-нибудь разрушительные лозунги. Ни то ни другое в Париже не принято. Учитесь, Антуан, это скучно. Que faites-vous a ce moment? Что вы делаете в настоящую минуту?

А н т у а н. Же... Я ножи чищу, Парамон Ильич.

К о р з у х и н. Как ножи, Антуан?

А н т у а н. Ле куто, Парамон Ильич.

К о р з у х и н. Правильно. Учитесь, Антуан.

Звонок.

(Расстегивает пижаму, говорит, выходя.) Принять. Авось партнер подвернется. Je suis a la maison[23]. (Выходит.)

Антуан выходит и возвращается с Г о л у б к о в ы м. Тот в матросских черных брюках, сером потертом пиджачке, в руках у него кепка.

Г о л у б к о в. Je voudrais parler a monsieur Корзухин[24].

А н т у а н. Пожалуйте вашу визитную карточку, вотр карт.

Г о л у б к о в. Как? Вы русский? А я вас принял за француза. Как я рад!

А н т у а н. Так точно, я русский. Я – Грищенко...

Голубков жмет руку Антуану.

Г о л у б к о в. Дело вот в чем – карточек у меня нет. Вы просто скажите, что, мол, Голубков из Константинополя.

А н т у а н. Слушаю-сь. (Скрывается.)

К о р з у х и н (выходя уже в пиджаке, бормочет). Какой такой Голубков?.. Голубков... Чем могу служить?

Г о л у б к о в. Вы, вероятно, не узнаете меня? Мы с вами встретились год тому назад в ту ужасную ночь на станции в Крыму, когда схватили вашу жену. Она сейчас в Константинополе на краю гибели.

К о р з у х и н. На краю чего? Простите, во-первых, у меня нет никакой жены, а во-вторых, и станции я не припоминаю.

Г о л у б к о в. Как же? Ночь... еще сделался ужасный мороз, вы помните мороз во время взятия Крыма?

К о р з у х и н. К сожалению, не помню никакого мороза. Вы изволите ошибаться.

Г о л у б к о в. Но ведь вы – Парамон Ильич Корзухин, вы были в Крыму, ведь я же вас узнал!

К о р з у х и н. Действительно, я некоторое время проживал в Крыму, как раз тогда, когда там бушевали эти полоумные генералы. Но, видите ли, я тогда же уехал, никаких связей с Россией не имею и не намерен иметь. Я принял французское подданство, женат не был и должен вам сказать, что вот уже третий месяц, как у меня в доме проживает в качестве личного секретаря русская эмигрантка, также принявшая французское подданство и фамилию Фрежоль. Это очаровательнейшее существо настолько тронуло мое сердце, что, по секрету вам сказать, я намерен вскоре на ней жениться, так что всякие разговоры о какой-то якобы имеющейся у меня жене мне неприятны.

Г о л у б к о в. Фрежоль... Значит, вы отказываетесь от живого человека! Но ведь она же ехала к вам! Помните, ее арестовали? Помните, мороз, окна, фонарь – голубая луна?..

К о р з у х и н. Ну да, голубая луна, мороз... Контрразведка уже пыталась раз шантажировать меня при помощи легенды о какой-то моей жене-коммунистке. Мне неприятен этот разговор, господин Голубков, повторяю вам.

Г о л у б к о в. Ай-яй-яй! Моя жизнь мне снится!..

К о р з у х и н. Вне всяких сомнений.

Г о л у б к о в. Я понял. Она вам мешает, и очень хорошо. Пусть она не жена вам. Так даже лучше. Я люблю ее, поймите это! И сделаю все для того, чтобы выручить ее из рук нищеты. Но я прошу вас помочь ей хотя бы временно. Вы – богатейший человек, всем известно, что все ваши капиталы за границей. Дайте мне взаймы тысячу долларов, и, лишь только мы станем на ноги, я вам свято ее верну. Я отработаю! Я поставлю себе это целью жизни.

К о р з у х и н. Простите, мсье Голубков, я так и предполагал, что разговор о мифической жене приведет именно к долларам. Тысячу? Я не ослышался?

Г о л у б к о в. Тысячу. Клянусь вам, я верну ее!

К о р з у х и н. Ах, молодой человек! Прежде чем говорить о тысяче долларов, я вам скажу, что такое один доллар. (Начинает балладу о долларе и вдохновляется.) Доллар! Великий всемогущий дух! Он всюду! Глядите туда! Вон там, далеко, на кровле, горит золотой луч, а рядом с ним высоко в воздухе согбенная черная кошка – химера! Он и там! Химера его стережет! (Указывает таинственно в пол.) Неясное ощущение, не шум и не звук, а как бы дыхание вспученной земли: там стрелой летят поезда, в них доллар. Теперь закройте глаза и вообразите – мрак, в нем волны ходят, как горы. Мгла и вода – океан! Он страшен, он сожрет. Но в океане, с сипением топок, взрывая миллионы тонн воды, идет чудовище! Идет, кряхтит, несет на себе огни! Оно роет воду, ему тяжко, но в адских топках, там, где голые кочегары, оно несет свое золотое дитя, свое божественное сердце-доллар! И вдруг тревожно в мире!

Где-то далеко послышались звуки проходящей военной музыки.

И вот они уже идут! Идут! Их тысячи, потом миллионы! Их головы запаяны в стальные шлемы. Они идут! Потом они бегут! Потом они бросаются с воем грудью на колючую проволоку! Почему они кинулись? Потому что где-то оскорбили божественный доллар! Но вот в мире тихо, и всюду, во всех городах, ликующе кричат трубы! Он отомщен! Они кричат в честь доллара! (Утихает.)

Музыка удаляется.

Итак, господин Голубков, я думаю, что вы и сами перестанете настаивать на том, чтобы я вручил неизвестному молодому человеку целую тысячу долларов?

Г о л у б к о в. Да, я не буду настаивать. Но я хотел бы сказать вам на прощанье, господин Корзухин, что вы самый бездушный, самый страшный человек, которого я когда-либо видел. И вы получите возмездие, оно придет! Иначе быть не может! Прощайте! (Хочет уйти.)

Звонок. Входит А н т у а н.

А н т у а н. Женераль Чарнота.

К о р з у х и н. Гм... Русский день. Ну, проси, проси.

А н т у а н уходит. Входит Ч а р н о т а. Он в черкеске, но без серебряного пояса и без кинжала и в кальсонах лимонного цвета. Выражение лица показывает, что Чарноте терять нечего. Развязен.

Ч а р н о т а. Здорово, Парамоша!

К о р з у х и н. Мы с вами разве встречались?

Ч а р н о т а. Ну вот вопрос! Да ты что, Парамон, грезишь? А Севастополь?

К о р з у х и н. Ах да, да... Очень приятно. Простите, а мы с вами пили брудершафт?

Ч а р н о т а. Черт его знает, не припоминаю... Да раз встречались, так уж, наверно, пили.

К о р з у х и н. Прости, пожалуйста... Вы, кажется, в кальсонах?

Ч а р н о т а. А почему это тебя удивляет? Я ведь не женщина, коей этот вид одежды не присвоен.

К о р з у х и н. Вы... Ты, генерал, так и по Парижу шли, по улицам?

Ч а р н о т а. Нет, по улице шел в штанах, а в передней у тебя снял. Что за дурацкий вопрос!

К о р з у х и н. Пардон, пардон!

Ч а р н о т а (тихо, Голубкову). Дал?

Г о л у б к о в. Нет. Я ухожу. Пойдем отсюда.

Ч а р н о т а. Куда же это мы теперь пойдем? (Корзухину.) Что с тобой, Парамон? Твои соотечественники, которые за тебя же боролись с большевиками, перед тобой, а ты отказываешь им в пустяковой сумме. Да ты понимаешь, что в Константинополе Серафима голодает?

Г о л у б к о в. Попрошу тебя замолчать. Словом, идем, Григорий!

Ч а р н о т а. Ну, знаешь, Парамон, грешный я человек, нарочно бы к большевикам записался, только чтобы тебя расстрелять. Расстрелял бы и мгновенно выписался бы обратно. Постой, зачем это карты у тебя? Ты играешь?

К о р з у х и н. Не вижу ничего удивительного в этом. Играю и очень люблю.

Ч а р н о т а. Ты играешь! В какую же игру ты играешь?

К о р з у х и н. Представь, в девятку, и очень люблю.

Ч а р н о т а. Так сыграем со мной.

К о р з у х и н. Я с удовольствием бы, но, видите ли, я люблю играть только на наличные.

Г о л у б к о в. Ты перестанешь унижаться, Григорий, или нет? Пойдем!

Ч а р н о т а. Никакого унижения нет в этом. (Шепотом.) Тебе это сказано? В крайнем случае? Крайнее этого не будет. Давай хлудовский медальон!

Г о л у б к о в. На, пожалуйста, мне все равно теперь. И я ухожу.

Ч а р н о т а. Нет, уж мы выйдем вместе. Я тебя с такой физиономией не отпущу. Ты еще в Сену нырнешь. (Протягивает медальон Корзухину.) Сколько?

К о р з у х и н. Гм... приличная вещь... Ну что же, десять долларов.

Ч а р н о т а. Однако, Парамон! Эта вещь стоит гораздо больше, но ты, по-видимому, в этом не разбираешься. Ну что же, пошли! (Вручает медальон Корзухину, тот дает ему десять долларов. Садится к карточному столу, откатывает рукава черкески, взламывает колоду.) Как раба твоего зовут?

К о р з у х и н. Гм... Антуан.

Ч а р н о т а (зычно). Антуан!

А н т у а н появляется.

Принеси мне, голубчик, закусить.

А н т у а н (удивленно, но почтительно улыбнувшись). Слушаю-сь... А лэнстан![25] (Исчезает.)

Ч а р н о т а. На сколько?

К о р з у х и н. Ну, на эти самые десять долларов. Попрошу карту.

Ч а р н о т а. Девять.

К о р з у х и н (платит). Попрошу на квит.

Ч а р н о т а (мечет). Девять.

К о р з у х и н. Еще раз квит.

Ч а р н о т а. Карту желаете?

К о р з у х и н. Да. Семь.

Ч а р н о т а. А у меня восемь.

К о р з у х и н (улыбнувшись). Ну, так и быть, на квит.

Г о л у б к о в (внезапно). Чарнота! Что ты делаешь? Ведь он удваивает и, конечно, сейчас возьмет у тебя все обратно!

Ч а р н о т а. Если ты лучше меня понимаешь игру, так ты садись за меня.

Г о л у б к о в. Я не умею.

Ч а р н о т а. Так не засти мне свет! Карту?

К о р з у х и н. Да, пожалуйста. Ах, черт, жир!

Ч а р н о т а. У меня три очка.

К о р з у х и н. Вы не прикупаете к тройке?

Ч а р н о т а. Иногда, как когда...

А н т у а н вносит закуску.

(Выпивая.) Голубков, рюмку?

Г о л у б к о в. Я не желаю.

Ч а р н о т а. А ты, Парамон, что же?

К о р з у х и н. Мерси, я уже завтракал.

Ч а р н о т а. Ага... Угодно карточку?

К о р з у х и н. Да. Сто шестьдесят долларов.

Ч а р н о т а. Идет. «Графиня, ценой одного рандеву...» Девять.

К о р з у х и н. Неслыханная вещь! Триста двадцать идет!

Ч а р н о т а. Попрошу прислать наличные.

Г о л у б к о в. Брось, Чарнота, умоляю тебя! Теперь брось!

Ч а р н о т а. Будь добр, займись ты каким-нибудь делом. Ну, альбом, что ли, посмотри. (Корзухину.) Наличные, пожалуйста!

К о р з у х и н. Сейчас. (Открывает кассу, в ней тотчас грянули колокола, всюду послышались звонки.)

Свет гаснет и тотчас возвращается. Из передней появляется А н т у а н с револьвером в руке.

Г о л у б к о в. Что это такое?

К о р з у х и н. Это сигнализация от воров. Антуан, вы свободны, это я открывал.

Антуан выходит.

Ч а р н о т а. Очень хорошая вещь. Пошло! Восемь!

К о р з у х и н. Идет шестьсот сорок долларов?

Ч а р н о т а. Не пойдет. Этой ставки не принимает банк.

К о р з у х и н. Вы хорошо играете. Сколько примете?

Ч а р н о т а. Пятьдесят.

К о р з у х и н. Пошло. Девять!

Ч а р н о т а. У меня жир.

К о р з у х и н. Пришлите.

Ч а р н о т а. Пожалуйста.

К о р з у х и н. Пятьсот девяносто!

Ч а р н о т а. Э, Парамоша, ты азартный! Вот где твоя слабая струна!

Г о л у б к о в. Чарнота, умоляю, уйдем!

К о р з у х и н. Карту! У меня семь!

Ч а р н о т а. Семь с половиной! Шучу, восемь.

Голубков со стоном вдруг закрывает уши и ложится на диван. Корзухин открывает ключом кассу. Опять звон, тьма, опять свет. И уже ночь на сцене. На карточном столе горят свечи в розовых колпачках. Корзухин уже без пиджака, волосы его всклокочены. В окнах огни Парижа, где-то слышна музыка. Перед Корзухиным и перед Чарнотой груды валюты. Голубков лежит на диване и спит.

Ч а р н о т а (напевает). «Получишь смертельный удар ты... три карты, три карты, три карты...» Жир.

К о р з у х и н. Пришлите четыреста! Пошли три тысячи!

Ч а р н о т а. Есть. Наличные!

Корзухин бросается к кассе. Опять тьма со звоном и музыкой. Потом свет. В Париже – синий рассвет. Тихо. Никакой музыки не слышно.

Корзухин, Чарнота и Голубков похожи на тени. На полу валяются бутылки от шампанского.

Голубков, комкая, прячет деньги в карманы.

Ч а р н о т а (Корзухину). Нет ли у тебя газеты завернуть?

К о р з у х и н. Нету. Знаете что, сдайте мне наличные, я вам выдам чек!

Ч а р н о т а. Что ты, Парамон? Неужели в каком-нибудь банке выдадут двадцать тысяч долларов человеку, который явился в подштанниках? Нет, спасибо!

Г о л у б к о в. Чарнота, выкупи мой медальон, я хочу его вернуть!

К о р з у х и н. Триста долларов!

Г о л у б к о в. На! (Швыряет деньги.)

Корзухин в ответ швыряет медальон.

Ч а р н о т а. Ну, до свидания, Парамоша. Засиделись мы у тебя, нам пора.

К о р з у х и н (загораживая дверь). Нет, стой! У меня жар, я ничего не понимаю... Вы воспользовались моей болезнью?! Вот что, верните деньги, я вам дам по пятьсот долларов отступного!

Ч а р н о т а. «Ты шутишь», – зверь вскричал коварный!..»

К о р з у х и н. Ну, если так, я сейчас же звоню в полицию, что вы ограбили меня! Вас схватят сейчас же! Оборванцы!

Ч а р н о т а. Ты слышал? (Вынимает револьвер.) Ну, Парамон, молись своей парижской Богоматери, твой смертный час настал!

К о р з у х и н. Караул! Караул!

На эти вопли вбегает А н т у а н, в одном белье.

Все спят! Вся вилла спит! Никто не слышит, как меня грабят! Караул!

Портьера раздвигается, и возникает Л ю с ь к а. Она в пижаме. Увидев Чарноту и Голубкова, окаменевает.

Вы спите, милая Люси, в то время как патрона вашего грабят русские бандиты!

Л ю с ь к а. Боже мой, Боже! Видно, не испила я еще горькой чаши моей!.. Казалось бы, имела я право отдохнуть, но нет, нет... Недаром видела сегодня тараканов во сне! Мне интересно только одно – как вы сюда добрались?

Ч а р н о т а (поражен). Это она?

К о р з у х и н (Чарноте). Вы знаете мадемуазель Фрежоль?

Люська за спиной Корзухина становится на колени, умоляюще складывает руки.

Ч а р н о т а. Откуда же мне ее знать? Никакого понятия не имею.

Л ю с ь к а. Так познакомимся же, господа! Люси Фрежоль.

Ч а р н о т а. Генерал Чарнота.

Л ю с ь к а. Ну-с, господа, в чем недоразумение? (Корзухину.) Крысик, чего ты кричал так отчаянно, кто тебя обидел?

К о р з у х и н. Он выиграл у меня двадцать тысяч долларов! И я хочу, чтоб он вернул их!

Г о л у б к о в. Это неслыханная подлость!

Л ю с ь к а. Нет, нет, жабочка, это невозможно! Ну, проиграл, что же поделаешь! Ты не маленький!

К о р з у х и н. Где Антуан покупал карты?!

А н т у а н. Вы сами покупали их, Парамон Ильич.

Л ю с ь к а. Антуан, уйдите к дьяволу! В каком виде вы торчите передо мной?

Антуан скрывается.

Господа! Деньги принадлежат вам, и никаких недоразумений не будет. (Корзухину.) Иди, мой мальчик, усни, усни. У тебя под глазами тени.

К о р з у х и н. Уволю этого дурака Антуана! Не пускать ко мне больше русских в дом! (Всхлипнув, уходит.)

Л ю с ь к а. Ну-с, была очень рада повидать соотечественников и жалею, что больше никогда не придется встретиться. (Шепотом.) Выиграли – и уносите ноги! (Громко.) Антуан!

А н т у а н выглядывает в дверь.

Господа покидают нас, выпустите их.

Ч а р н о т а. О ревуар, мадемуазель[26].

Л ю с ь к а. Адье![27]

Чарнота и Голубков уходят.

Слава тебе Господи, унесло их! Боже мой! Когда же я наконец отдохну!

В пустынной улице послышались шаги.

(Воровски оглянувшись, подбегает к окну, открывает его, тихонько кричит.) Прощайте! Голубков, береги Серафиму! Чарнота! Купи себе штаны!

Потом тьма. Сон кончается.

Сон восьмой и последний

...Жили двенадцать разбойников...

Комната в коврах, низенькие диваны, кальян. На заднем плане сплошная стеклянная стена, и в ней стеклянная дверь. За стеклами догорают константинопольский минарет, лавры и верх Артуровой карусели. Садится осеннее солнце, закат, закат... Х л у д о в сидит в комнате, он сидит на ковре, поджав ноги по-турецки, и разговаривает с кем-то.

Х л у д о в. Ты достаточно измучил меня. Но наступило просветление. Да, просветление. Но ведь нельзя же забывать, что ты не один возле меня. Есть и живые, повисли на моих ногах и тоже требуют. А? Судьба завязала их в один узел со мной, и их теперь не отлепить от меня. Я с этим примирился. Одно мне непонятно. Ты. Как отделился ты один от длинной цепи лун и фонарей? Как ты ушел от вечного покоя? Ведь ты был не один. О нет, вас было много... (Бормочет.) Ну, помяни, помяни, помяни... А мы не будем вспоминать. (Думает, стареет, поникает.) Да. Итак, все это я сделал напрасно. А потом что было? Просто – мгла, и мы ушли. Потом – зной, и каждый день вертится карусель. Но ты, ловец! В какую даль проник за мной, и вот поймал, поймал меня в мешок! Не мучь более меня, пойми, что я решился, клянусь. Лишь только Голубков вернется, я поеду сейчас же. Ну облегчи же мне душу, кивни. Кивни хоть раз, красноречивый вестовой Крапилин! Так! Кивнул! Решено!

Тихо входит С е р а ф и м а.

С е р а ф и м а. Что, Роман Валерьянович, опять?

Х л у д о в. Что такое?

С е р а ф и м а. С кем вы говорили? Ведь в комнате нет никого, кроме вас!

Х л у д о в. Вам послышалось. А впрочем, у меня есть манера бормотать. Надеюсь, что это никому не мешает, а?

С е р а ф и м а (садится на ковер рядом с Хлудовым). Четыре месяца я живу за стеной и слышу по ночам ваше бормотанье. Вы думаете, это легко? В такие ночи я сама не сплю. А теперь уже и днем? Бедный, бедный человек...

Х л у д о в. Хорошо. Я достану вам другую комнату, но в этом же квартале, чтобы вы были под моим надзором. Я продал перстень, деньги есть. Светло в ней, окна на Босфор. Особенного комфорта, конечно, предложить не могу. Вы сами видите – чепуха. Разгром. Проиграли и выброшены. А почему проиграли, вы знаете? (Таинственно указывает за плечо.) Мы-то с ним все знаем. Мне и самому неудобно с вами рядом, но я должен держать слово.

С е р а ф и м а. Роман Валерьянович, вы помните тот день, когда уезжал Голубков? Вы догнали меня и силой вернули, помните?

Х л у д о в. Когда человек с ума сходит, приходится применять силу. Все вы какие-то ненормальные.

С е р а ф и м а. Мне стало жаль вас, Роман Валерьянович, и из-за этого только я и осталась.

Х л у д о в. Мне нянька не нужна, а вам нужна!

С е р а ф и м а. Не раздражайтесь, вы этим причиняете вред только самому себе.

Х л у д о в. Да, верно, верно... Я больше никому не могу причинить вреда. А помните – ночь, ставка... Хлудов – зверюга, Хлудов – шакал? А?

С е р а ф и м а. Все это ушло, и я забыла, и вы не вспоминайте.

Х л у д о в (бормочет). Да, да, да... Нет, мне приходится вспоминать. А впрочем, помяни, помяни... не будем вспоминать.

С е р а ф и м а. Ну вот, Роман Валерьянович, я всю ночь думала... Надо же на что-нибудь решиться. Скажите, до каких же пор мы будем с вами этак сидеть?

Х л у д о в. А вот вернется Голубков – и сразу клубочек размотается. Я вас сдаю ему, и каждый тогда сам по себе, врассыпную. И кончено. Душный город!

С е р а ф и м а. Ах, каким безумием было отпустить его тогда! Никогда себе этого не прощу! Ах, как я тоскую по нем! Это Люська, Люська виновата... Я обезумела от ее упреков... А теперь не сплю так же, как и вы, потому что он, наверно, пропал в скитаниях, а может быть, и умер.

Х л у д о в. Душный город! И это позорище – тараканьи бега! Все на меня валят, будто я ненормален. А зачем, в самом деле, вы его отпустили? Деньги там какие-то, у этого вашего мужа?

С е р а ф и м а. Нет у меня никакого мужа, забыла его и проклинаю!

Х л у д о в. Ну, словом, что же делать?

С е р а ф и м а. Будем смотреть правде в глаза: пропал Сергей Павлович, пропал. И сегодня ночью я решила: вот казаков пустили домой, и я попрошусь, вернусь вместе с ними в Петербург. Зачем я, сумасшедшая, поехала?

Х л у д о в. Умно. Очень. Умный человек, а? Большевикам вы ничего не сделали, можете возвращаться спокойно.

С е р а ф и м а. Одного я только не знаю, одно меня только и держит – это что будет с вами?

Х л у д о в (таинственно манит ее пальцем. Она придвигается, и он говорит ей на ухо). Только тсс... вам-то ничего, а за мной контрразведка по пятам ходит, у них нюх... (Шепчет.) Я тоже поеду в Россию, можно ехать сегодня же ночью. Ночью пойдет пароход.

С е р а ф и м а. Вы тайком хотите, под чужим именем?

Х л у д о в. Под своим именем. Явлюсь и скажу: я приехал, Хлудов.

С е р а ф и м а. Опомнитесь, вас сейчас же расстреляют!

Х л у д о в. Моментально. (Улыбается.) Мгновенно. А? Ситцевая рубашка, подвал, снег... Готово! Тает мое бремя. Смотрите, он ушел и стал вдали.

С е р а ф и м а. А! Так вот вы о чем бормочете! Вы хотите смерти? Безумный человек! Останьтесь здесь, может быть, вы вылечитесь?

Х л у д о в. Я вылечился сегодня. Я совершенно здоров. Не таракан, в ведрах плавать не стану. Я помню армии, бои, снега, столбы и на столбах фонарики... Хлудов пройдет под фонариками.

Громкий стук в дверь. Она тотчас открывается, и входят Г о л у б к о в и Ч а р н о т а. Оба одеты в приличные костюмы. В руках у Чарноты чемоданчик. Молчание.

С е р а ф и м а. Сережа!.. Сережа!

Ч а р н о т а. Здравствуйте! Что же вы молчите?

Х л у д о в. Ну вот они. Приехали. Я же говорил вам...

Г о л у б к о в. Сима! Ну что же, Сима, здравствуй!

Серафима обнимает Голубкова и плачет.

Х л у д о в (морщась). Пойдем, Чарнота, на балкон, поговорим. (Уходит с Чарнотой за стеклянную стену.)

Г о л у б к о в. Ну не плачь, не плачь. О чем ты плачешь, Серафима? Вот я, я вернулся...

С е р а ф и м а. Я думала, что ты погиб! О, если б ты знал, как я тосковала!.. Теперь для меня все ясно... Но все-таки я дождалась! Ты теперь никуда больше не поедешь, я тебя не отпущу.

Г о л у б к о в. Никуда, конечно, никуда! Все кончено! И мы сейчас все придумаем! Как же ты жила здесь, Сима, без меня? Скажи мне хоть слово!

С е р а ф и м а. Я измучилась, я не сплю. Как только ты уехал, я опомнилась, я не могла простить себе, что я тебя отпустила! Все ночью сижу, смотрю на огни, и мне мерещится, что ты ходишь по Парижу, оборванный и голодный... А Хлудов больной, он такой страшный!

Г о л у б к о в. Не надо, Сима, не надо!

С е р а ф и м а. Ты видел мужа моего?

Г о л у б к о в. Видел, видел. Он отрекся от тебя, и у него новая жена, а кто – совершенно неинтересно... И... так лучше, и ты свободна! (Кричит.) Хлудов, спасибо!

Х л у д о в и Ч а р н о т а входят.

Х л у д о в. Ну вот, все в порядке теперь, а? (Голубкову.) Ты ее любишь? А? Искренний человек? Советую ехать туда, куда она скажет. А теперь прощайте все! (Берет пальто, шляпу и маленький чемодан.)

Ч а р н о т а. Куда это, смею спросить?

Х л у д о в. Сегодня ночью пойдет пароход, и я с ним. Только молчите.

Г о л у б к о в. Роман! Одумайся! Тебе нельзя этого делать!

С е р а ф и м а. Говорила уже, его не удержишь.

Х л у д о в. Чарнота! А знаешь что? Поедем со мной, а?

Ч а р н о т а. Постой, постой, постой! Только сейчас сообразил! Куда это? Ах туда? Здорово задумано! Это что же, новый какой-нибудь хитроумный план у тебя созрел? Не зря ты генерального штаба! Или ответ едешь держать? А? Ну так знай, Роман, что проживешь ты ровно столько, сколько потребуется тебя с парохода снять и довести до ближайшей стенки! Да и то под строжайшим караулом, чтоб тебя не разорвали по дороге! Ты, брат, большую память о себе оставил. Ну, а попутно с тобой и меня, раба божьего, поведут, поведут... За мной много чего есть! Хотя, правда, фонарей у меня в тылу нет!

С е р а ф и м а. Чарнота! Что ты больному говоришь?

Ч а р н о т а. Говорю, чтобы остановить его.

Г о л у б к о в. Роман! Останься, тебе нельзя ехать!

Х л у д о в. Ты будешь тосковать, Чарнота.

Ч а р н о т а. Эх, сказал! Я, брат, давно тоскую. Мучает меня Киев, помню я Лавру, помню бои... От смерти я не бегал, но за смертью специально к большевикам тоже не поеду. И тебе из жалости говорю – не езди.

Х л у д о в. Ну, прощай! Прощайте! (Уходит.)

Ч а р н о т а. Серафима, задержи его, он будет каяться!

С е р а ф и м а. Ничего не могу сделать.

Г о л у б к о в. Вы его не удержите, я знаю его.

Ч а р н о т а. А! Душа суда требует! Ну что ж, ничего не сделаешь! Ну, а вы?

С е р а ф и м а. Пойдем, Сергей, проситься. Я придумала – поедем ночью домой!

Г о л у б к о в. Поедем, поедем! Не могу больше скитаться!

Ч а р н о т а. Ну что ж, вам можно, вас пустят. Давай делить деньги.

С е р а ф и м а. Какие деньги? Это, может быть, корзухинские деньги?

Г о л у б к о в. Он выиграл у Корзухина двадцать тысяч долларов.

С е р а ф и м а. Ни за что!

Г о л у б к о в. И мне не надо. Доехал сюда, и ладно. Мы доберемся как-нибудь до России. Того, что ты дал, нам хватит.

Ч а р н о т а. Предлагаю в последний раз. Нет? Благородство? Ну, ладно. Итак, пути наши разошлись, судьба нас развязала. Кто в петлю, кто в Питер, а я куда? Кто я теперь? Я – Вечный Жид отныне! Я – Агасфер. Летучий я голландец! Я – черт собачий!

Часы пробили пять. Над каруселью поднялся флаг вдали, и послышались гармонии, а с ними хор у Артура на бегах: «Жили двенадцать разбойников и Кудеяр-атаман...»

Ба! Слышите? Жива вертушка, работает! (Распахивает дверь на балкон.)

Хор полился яснее: «...много разбойники пролили крови честных христиан...»

Здравствуй вновь, тараканий царь Артур! Ахнешь ты сейчас, когда явится перед тобой во всей славе своей генерал Чарнота! (Исчезает.)

Г о л у б к о в. Не могу больше видеть этого города! Не могу слышать!

С е р а ф и м а. Что это было, Сережа, за эти полтора года? Сны? Объясни мне! Куда, зачем мы бежали? Фонари на перроне, черные мешки... потом зной! Я хочу опять на Караванную, я хочу опять увидеть снег! Я хочу все забыть, как будто ничего не было!

Хор разливается шире: «Господу Богу помолимся, древнюю быль возвестим!..» Издали полился голос муэдзина: «La illah illa illah...»

Г о л у б к о в. Ничего, ничего не было, все мерещилось! Забудь, забудь! Пройдет месяц, мы доберемся, мы вернемся, и тогда пойдет снег, и наши следы заметет... Идем, идем!

С е р а ф и м а. Идем! Конец!

Оба выбегают из комнаты Хлудова. Константинополь начинает гаснуть и угасает навсегда.

Конец

Примечания

1

Тысяча извинений, мадам! (франц.) n_1

2

Греческая молитва. «На все века, владыка!» n_2

3

«Presse du soir» – «Вечерняя газета» (франц.). n_3

4

«Achetez pour votres enfants! – Купите для ваших детей! (франц.) n_4

5

Сколько это стоит? (турецк.) Сколько? (франц.) n_5

6

Cinquante piastres, madame, cinquante! – Пятьдесят пиастров, мадам! (франц.) n_6

7

Ох, нет! Это дорого! (турецк.) n_7

8

Gehen Sie!.. Gehen Sie!.. – Пошла ты!.. Пошла!.. (нем.) n_8

9

Бокал пива! Бокал пива! (франц.) n_9

10

Да здравствует (итал.) n_10

11

Долой! Долой! (англ.) n_11

12

Афера! Афера! (англ.) n_12

13

Ловушка! Ловушка! (англ.) n_13

14

I beg your pardon! – Прошу прощения! (англ.) n_14

15

Жулик! Мошенник! Плут! (итал.) n_15

16

Мерзавец! (итал.) n_16

17

Хип, хип, ура! Да здравствует Пуговица! (англ.) n_17

18

Сброд! (итал.) n_18

19

Негодяй! (итал.) n_19

20

Стой! Назад! (англ.) n_20

21

Молитва магометан: «Нет бога, кроме бога». n_21

22

Мсье Маршан сообщил, что не придет сегодня. Со стола не надо убирать. Я буду обедать позднее. Да отвечайте же! (франц.) n_22

23

Я – дома (франц.). n_23

24

Я хотел бы поговорить с мсье... (франц.) n_24

25

A l'instant! – Сию минуту! (франц.) n_25

26

Au revoir, mademoiselle. – До свиданья (франц.). n_26

27

Adieu! – Прощайте! (франц.) n_27

Content

М.Булгаков Бег