К.Рылеев

Избранное

Кондратий Рылеев

Избранное

ГРАЖДАНИН

Я ль буду в роковое время

Позорить гражданина сан

И подражать тебе, изнеженное племя

Переродившихся славян?

Нет, неспособен я в объятьях сладострастья,

В постыдной праздности влачить свой век младой

И изнывать кипящею душой

Под тяжким игом самовластья.

Пусть юноши, своей не разгадав судьбы,

Постигнуть не хотят предназначенье века

И не готовятся для будущей борьбы

За угнетенную свободу человека.

Пусть с хладною душой бросают хладный взор

На бедствия своей отчизны,

И не читают в них грядущий свой позор

И справедливые потомков укоризны.

Они раскаются, когда народ, восстав,

Застанет их в объятьях праздной неги

И, в бурном мятеже ища свободных прав,

В них не найдет ни Брута, ни Риеги.

1824

СТАНСЫ К А. Бестужеву

Не сбылись, мой друг, пророчества

Пылкой юности моей:

Горький жребий одиночества

Мне сужден в кругу людей.

Слишком рано мрак таинственный

Опыт грозный разогнал,

Слишком рано, друг единственный,

Я сердца людей узнал.

Страшно дней не ведать радостных,

Быть чужим среди своих,

Но ужасней истин тягостных

Быть сосудом с дней младых.

С тяжкой грустью, с черной думою

Я с тех пор один брожу

И могилою угрюмою

Мир печальный нахожу.

Всюду встречи безотрадные!

Ищешь, суетный, людей,

А встречаешь трупы хладные

Иль бессмысленных детей…

1824

СМЕРТЬ ЕРМАКА

П. А. Муханову

Ревела буря, дождь шумел,

Во мраке молнии летали,

Бесперерывно гром гремел,

И ветры в дебрях бушевали…

Ко славе страстию дыша,

В стране суровой и угрюмой,

На диком бреге Иртыша

Сидел Ермак, объятый думой.

Товарищи его трудов,

Побед и громозвучной славы,

Среди раскинутых шатров

Беспечно спали близ дубравы.

“О, спите, спите, мнил герой,

Друзья, под бурею ревущей;

С рассветом глас раздастся мой,

На славу иль на смерть зовущий!

Вам нужен отдых; сладкий сон

И в бурю храбрых успокоит;

В мечтах напомнит славу он

И силы ратников удвоит.

Кто жизни не щадил своей

В разбоях, злато добывая,

Тот думать будет ли о ней,

За Русь святую погибая?

Своей и вражьей кровью смыв

Все преступленья буйной жизни

И за победы заслужив

Благословения отчизны,

Нам смерть не может быть страшна;

Свое мы дело совершили:

Сибирь царю покорена,

И мы не праздно в мире жили!”

Но роковой его удел

Уже сидел с героем рядом

И с сожалением глядел

На жертву любопытным взглядом.

Ревела буря, дождь шумел,

Во мраке молнии летали,

Бесперерывно гром гремел,

И ветры в дебрях бушевали.

Иртыш кипел в крутых брегах,

Вздымалися седые волны,

И рассыпались с ревом в прах,

Бия о брег, козачьи челны.

С вождем покой в объятьях сна

Дружина храбрая вкушала;

С Кучумом буря лишь одна

На их погибель не дремала!

Страшась вступить с героем в бой,

Кучум к шатрам, как тать презренный,

Прокрался тайною тропой,

Татар толпами окруженный.

Мечи сверкнули в их руках

И окровавилась долина,

И пала грозная в боях,

Не обнажив мечей, дружина…

Ермак воспрянул ото сна

И, гибель зря, стремится в волны,

Душа отвагою полна,

Но далеко от брега челны!

Иртыш волнуется сильней

Ермак все силы напрягает

И мощною рукой своей

Валы седые рассекает…

Плывет… уж близко челнока

Но сила року уступила,

И, закипев страшней, река

Героя с шумом поглотила.

Лишивши сил богатыря

Бороться с ярою волною,

Тяжелый панцирь, дар царя

Стал гибели его виною.

Ревела буря… вдруг луной

Иртыш кипящий серебрился,

И труп, извергнутый волной,

В броне медяной озарился.

Носились тучи, дождь шумел,

И молнии еще сверкали,

И гром вдали еще гремел,

И ветры в дебрях бушевали.

К N. N.

У вас в гостях бывать накладно,-

Я то заметил уж не раз:

Проголодавшися изрядно,

Сижу в гостиной целый час

Я без обеда и без вас.

Порой над сердцем и рассудком

С такой жестокостью шутя,

Зачем, не понимаю я,

Еще шутить вам над желудком?..

1824 или 1825

ВОСПОМИНАНИЯ (Элегия)

Посвящается Н. М. Рылеевой

Еще ли в памяти рисуется твоей

С такою быстротой промчавшаяся младость,-

Когда, Дорида, мы, забыв иных людей,

Вкушали с жаждою любви и жизни сладость?..

Еще ли мил тебе излучистый ручей

И струй его невнятный лепет,

Зеленый лес, и шум младых ветвей,

И листьев говорящий трепет,-

Где мы одни с любовию своей

Под ивою ветвистою сидели:

Распростирала ночь туманный свой покров,

Терялся вдалеке чуть слышный звук свирели,

И рог луны глядел из облаков,

И струйки ручейка журчащие блестели…

Луны сребристые лучи

На нас, Дорида, упадали

И что-то прелестям твоим в ночи

Небесное земному придавали:

Перерывался разговор,

Сердца в восторгах пылких млели,

К устам уста, тонул во взоре взор,

И вздохи сладкие за вздохами летели.

Не знаю, милая, как ты,

Но я не позабуду про былое:

Мне утешительны, мне сладостны мечты,

Безумство юных дней, тоска и суеты;

И наслаждение сие немое

Так мило мне, как запах от левкоя,

Как первый поцелуй невинной красоты.

1823 (?)

НА СМЕРТЬ СЫНА

Земли минутный поселенец,

Земли минутная краса,

Зачем так рано, мой младенец,

Ты улетел на небеса?

Зачем в юдоли сей мятежной,

О ангел чистой красоты,

Среди печали безнадежной

Отца и мать покинул ты?

Сентябрь 1824

НА СМЕРТЬ БЕЙРОНА

О чем средь ужасов войны

Тоска и траур погребальный?

Куда бегут на звон печальный

Священной Греции сыны?

Давно от слез и крови взмокла

Эллада средь святой борьбы;

Какою ж вновь бедой судьбы

Грозят отчизне Фемистокла?

Чему на шатком троне рад

Тиран роскошного Востока,

За что благодарить пророка

Спешат в Стамбуле стар и млад?

Зрю: в Миссолонге гроб средь храма

Пред алтарем святым стоит,

Весь катафалк огнем блестит

В прозрачном дыме фимиама.

Рыдая, вкруг его кипит

Толпа шумящего народа,-

Как будто в гробе том свобода

Воскресшей Греции лежит,

Как будто цепи вековые

Готовы вновь тягчить ее,

Как будто и дут на нее

Султан и грозная Россия…

Царица гордая морей!

Гордись не силою гигантской,

Но прочной славою гражданской

И доблестью своих детей.

Парящий ум, светило века,

Твой сын, твой друг и твой поэт,

Увянул Бейрон в цвете лет

В святой борьбе за вольность грека.

Из океана своего

Текут лета с чудесной силой:

Нет ничего уже, что было,

Что есть, не будет ничего.

Грядой возлягут на твердыни

Почить усталые века,

Их беспощадная рука

Преобратит поля в пустыни.

Исчезнут порты в тьме времен,

Падут и запустеют грады,

Погибнут страшные армады,

Возникнет новый Карфаген…

Но сердца подвиг благородный

Пребудет для души младой

К могиле Бейрона святой

Всегда звездою путеводной.

Британец дряхлый поздних лет

Придет, могильный холм укажет

И гордым внукам гордо скажет: “Здесь спит возвышенный поэт!

Он жил для Англии и мира,

Был, к удивленью века, он

Умом Сократ, душой Катон

И победителем Шекспира.

Он всё под солнцем разгадал,

К гоненьям рока равнодушен,

Он гению лишь был послушен,

Властей других не признавал.

С коварным смехом обнажила

Судьба пред ним людей сердца,

Но пылкая душа певца

Презрительных не разлюбила.

Когда он кончил юный век

В стране, от родины далекой,

Убитый грустию жестокой,

О нем сказал Европе грек:

“Друзья свободы и Эллады

Везде в слезах в укор судьбы;

Одни тираны и рабы

Его внезапной смерти рады”.

В АЛЬБОМ Т. С. К.

Своей любезностью опасной,

Волшебной сладостью речей

Вы край далекий, край прекрасный

Душе напомнили моей.

Я вспомнил мрачные дубравы,

Я вспомнил добрых земляков,

Гостеприимные их нравы

И радость шумную пиров.

Я вспомнил пламенную младость,

Я вспомнил первую любовь,

Опять воскресла в сердце радость,

Певец для счастья ожил вновь.

Иной подруге обреченный,

Обетам верный навсегда,

Моей Матильды несравненной

Я не забуду никогда.

Она, как вы, была прекрасна,

Она, как вы, была мила,

И так же для сердец опасна

И точно так же весела.

1824 или 1825

Элегия

Исполнились мои желанья,

Сбылись давнишние мечты:

Мои жестокие страданья,

Мою любовь узнала ты.

Напрасно я себя тревожил,

За страсть вполне я награжден:

Я вновь для счастья сердцем ожил,

Исчезла грусть, как смутный сон.

Так, окроплен росой отрадной,

В тот час, когда горит восток,

Вновь воскресает - ночью хладной

Полузавялый василек.

1824 или 1825

Элегия

Покинь меня, мой юный друг,-

Твой взор, твой голос мне опасен:

Я испытал любви недуг,

И знаю я, как он ужасен…

Но что, безумный, я сказал?

К чему укоры и упреки?

Уж я твой узник, друг жестокий,

Твой взор меня очаровал.

Я увлечен своей судьбою,

Я сам к погибели бегу:

Боюся встретиться с тобою,

А не встречаться не могу.

1824 или 1825

К N. N.

Когда душа изнемогала

В борьбе с болезнью роковой,

Ты посетить, мой друг, желала

Уединенный угол мой.

Твой голос нежный, взор волшебный

Хотел страдальца оживить,

Хотела ты покой целебный

В взволнованную душу влить.

Сие отрадное участье,

Сие вниманье, милый друг,

Мне снова возвратили счастье

И исцелили мой недуг.

С одра недуга рокового

Я встал и бодр и весел вновь,

И в сердце запылала снова

К тебе давнишняя любовь.

Так мотылек, порхая в поле

И крылья опалив огнем,

Опять стремится поневоле

К костру, в безумии слепом.

1824 или 1825

ВЕРЕ НИКОЛАЕВНЕ СТОЛЫПИНОЙ

Не отравляй души тоскою,

Не убивай себя: ты мать;

Священный долг перед тобою

Прекрасных чад образовать.

Пусть их сограждане увидят

Готовых пасть за край родной,

Пускай они возненавидят

Неправду пламенной душой,

Пусть в сонме юных исполинов

На ужас гордых их узрим

И смело скажем: знайте, им

Отец Столыпин, дед Мордвинов.

Май 1825

БЕСТУЖЕВУ

Хоть Пушкин суд мне строгий произнес

И слабый дар, как недруг тайный, взвесил,

Но от того, Бестужев, еще нос

Я недругам в угоду не повесил.

Моя душа до гроба сохранит

Высоких дум кипящую отвагу;

Мой друг! Недаром в юноше горит

Любовь к общественному благу!

В чью грудь порой теснится целый свет ,

Кого с земли восторг души уносит,

Назло врагам тот завсегда поэт,

Тот славы требует, не просит.

Так и ко мне, храня со мной союз,

С улыбкою и с ласковым приветом

Слетит порой толпа вертлявых муз,

И я вдруг делаюсь поэтом.

1825

Князю E. П. Оболенскому

Прими, прими, святый Евгений,

Дань благодарную певца,

И слово пламенных хвалений,

И слезы, катящи с лица.

Отныне день твой до могилы

Пребудет свят душе моей:

В сей день твой соимянник милый

Освобожден был от цепей.

21 января 1826

Князю E. П. Оболенскому

Мне тошно здесь, как на чужбине.

Когда я сброшу жизнь мою?

Кто даст крыле мне голубине,

Да полечу и почию.

Весь мир как смрадная могила!

Душа из тела рвется вон.

Творец! Ты мне прибежище и сила,

Вонми мой вопль, услышь мой стон:

Приникни на мое моленье,

Вонми смирению души,

Пошли друзьям моим спасенье,

А мне даруй грехов прощенье

И дух от тела разреши.

Между январем и маем 1826

Князю E. П. Оболенскому

О милый друг, как внятен голос твой,

Как утешителен и сердцу сладок:

Он возвратил душе моей покой

И мысли смутные привел в порядок.

Ты прав: Христос спаситель нам один,

И мир, и истина, и благо наше;

Блажен, в ком дух над плотью властелин,

Кто твердо шествует к Христовой чаше.

Прямой мудрец: он жребий свой вознес,

Он предпочел небесное земному,

И, как Петра, ведет его Христос

По треволнению мирскому.

Душою чист и сердцем прав,

Перед кончиною подвижник постоянный,

Как Моисей с горы Навав,

Узрит он край обетованный.

_____________

Для цели мы высокой созданы:

Спасителю, сей истине верховной,

Мы подчинять от всей души должны

И мир вещественный и мир духовный.

Для смертного ужасен подвиг сей,

Но он к бессмертию стезя прямая;

И благовествуя, мой друг, речет о ней

Сама нам истина святая:

“[И плоть и кровь преграды вам поставит,

Вас будут гнать и предавать,

Осмеивать и дерзостно бесславить,

Торжественно вас будут убивать,

Но тщетный страх не должен вас тревожить.]

И страшны ль те, кто властен жизнь отнять

И этим зла вам причинить не может.

Счастлив, кого Отец мой изберет,

Кто истины здесь будет проповедник;

Тому венец, того блаженство ждет,

Тот царствия небесного наследник”.

Как радостно, о друг любезный мой,

Внимаю я столь сладкому глаголу

И, как орел, на небо рвусь душой,

Но плотью увлекаюсь долу.

Май или июнь 1826

БОРИС ГОДУНОВ

Москва-река дремотною волной

Катилась тихо меж брегами;

В нее, гордясь, гляделся Кремль стеной

И златоверхими главами.

Умолк по улицам и вдоль брегов

Кипящего народа гул шумящий.

Всё в тихом сне: один лишь Годунов

На ложе бодрствует стенящий.

Пред образом Спасителя, в углу,

Лампада тусклая трепещет,

И бледный луч, блуждая по челу,

В очах страдальца страшно блещет.

Тут зрелся скиптр, корона там видна,

Здесь золото и серебро сияло!

Увы! лишь добродетели и сна Великому недоставало!..

Он тщетно звал его в ночной тиши:

До сна ль, когда шептала совесть

Из глубины встревоженной души

Ему цареубийства повесть?

Пред ним прошедшее, как смутный сон,

Тревожной оживлялось думой

И, трепету невольно предан, он

Страдал в душе своей угрюмой.

Ему представился тот страшный час,

Когда, достичь пылая трона,

Он заглушил священный в сердце глас,

Глас совести, и веры, и закона.

“О, заблуждение!- он возопил:

Я мнил, что глас сей сокровенный

Навек сном непробудным усыпил

В душе, злодейством омраченной!

Я мнил: взойду на трон - и реки благ

Пролью с высот его к народу;

Лишь одному злодейству буду враг;

Всем дам законную свободу.

Начнут торговлею везде цвести

И грады пышные и сёла;

Полезному открою все пути

И возвеличу блеск престола.

Я мнил: народ меня благословит,

Зря благоденствие отчизны,

И общая любовь мне будет щит

От тайной сердца укоризны.

Добро творю, но ропота души

Оно остановить не может:

Глас совести в чертогах и в глуши

Везде равно меня тревожит,

Везде, как неотступный страж, за мной,

Как злой, неумолимый гений,

Влачится вслед и шепчет мне порой

Невнятно повесть преступлений!..

Ах! удались! дай сердцу отдохнуть

От нестерпимого страданья!

Не раздирай страдальческую грудь:

Полна уж чаша наказанья!

Взываю я, но тщетны все мольбы!

Не отгоню ужасной думы:

Повсюду зрю грозящий перст судьбы

И слышу сердца глас угрюмый.

Терзай же, тайный глас, коль суждено,

Терзай! Но я восторжествую

И смою черное с души пятно

И кровь царевича святую!

Пусть злобный рок преследует меня

Не утомлюся от страданья,

И буду царствовать до гроба я

Для одного благодеянья.

Святою мудростью и правотой

Свое правление прославлю

И прах несчастного почтить слезой

Потомка позднего заставлю.

О так! хоть станут проклинать во мне

Убийцу отрока святого,

Но не забудут же в родной стране

И дел полезных Годунова”.

Страдая внутренно, так думал он;

И вдруг, на глас святой надежды,

К царю слетел давно желанный сон

И осенил страдальца вежды.

И с той поры державный Годунов,

Перенося гоненье рока,

Творил добро, был подданным покров

И враг лишь одного порока.

Скончался он и тихо приняла

Земля несчастного в объятья

И загремели за его дела

Благословенья и проклятья!..

1821 или 1822

ДИМИТРИЙ САМОЗВАНЕЦ

Чьи так дико блещут очи?

Дыбом черный волос встал?

Он страшится мрака ночи;

Зрю - сверкнул в руке кинжал!..

Вот идет… стоит… трепещет…

Быстро бросился назад;

И, как злой преступник, мещет

Вдоль чертога робкий взгляд!

Не убийца ль сокровенный,

За Москву и за народ,

Над стезею потаенной

Самозванца стережет?..

Вот к окну оборотился;

Вдруг луны сребристый луч

На чело к нему скатился

Из-за мрачных, грозных туч.

Что я зрю? То хищник власти

Лжедимитрий там стоит;

На лице пылают страсти;

Трепеща, он говорит:

“Там в чертогах кто-то бродит

Шорох - заскрыпела дверь!..

И вот призрак чей-то входит…

Это ты, Бориса дщерь!..

О, молю! избавь от взгляда…

Укоризною горя,

Он вселяет муки ада

В грудь преступного царя!..

Но исчезла у порога;

Это кто ж мелькнул и стал,

Притаясь в углу чертога?..

Это Шуйский!.. Я пропал!..”

Так страдал злодей коварный

В час спокойствия в Кремле;

Проступал бесперестанно

Пот холодный на челе.

“Не укроюсь я от мщенья!

Он невнятно прошептал.

Для тирана нет спасенья:

Друг ему - один кинжал!

На престоле, иль на ложе,

Иль в толпе на площади,

Рано, поздно ли, но всё же

Быть ему в моей груди!

Прекращу свой век постылый;

Мне наскучило страдать

Во дворце, как средь могилы,

И убийцу нажидать”.

Сталь нанес - она сверкнула -

И преступный задрожал,

Смерть тирана ужаснула:

Выпал поднятый кинжал.

“Не настало еще время,-

Простонал он, но придет,

И несносной жизни бремя

Тяжкой ношею спадет”.

Но как будто вдруг очнувшись:

“Что свершить решился я? -

Он воскликнул, ужаснувшись. -

Нет! не погублю себя.

Завтра ж, завтра всё разрушу,

Завтра хлынет кровь рекой -

И встревоженную душу

Вновь порадует покой!

Вместо праотцев закона

Я введу закон римлян;

Грозной местью гряну с трона

В подозрительных граждан.

И твоя падет на плахе,

Буйный Шуйский, голова!

И, дымясь в крови и прахе,

Затрепещешь ты, Москва!”

Смолк. Преступные надежды

Удалили страх - и он

Лег на пышный одр, и вежды

Оковал тревожный сон.

Вдруг среди безмолвья грянул

Бой набата близ дворца,

И тиран с одра воспрянул

С смертной бледностью лица…

Побежал и зрит у входа:

Изо всех кремлевских врат

Волны шумные народа,

Ко дворцу стремясь, кипят.

Вот приближились, напали;

Храбрый Шуйский впереди -

И сарматы побежали

С хладным ужасом в груди.

“Всё погибло! нет спасенья,

Смерть прибежище одно!”

Рек тиран… еще мгновенье

И бросается в окно!

Пал на камни, и, при стуках

Сабель, копий и мечей,

Жизнь окончил в страшных муках

Нераскаянный злодей.

1821 или 1822

ИВАН СУСАНИН

“Куда ты ведешь нас?.. не видно ни зги!-

Сусанину с сердцем вскричали враги: -

Мы вязнем и тонем в сугробинах снега;

Нам, знать, не добраться с тобой до ночлега.

Ты сбился, брат, верно, нарочно с пути;

Но тем Михаила тебе не спасти!

Пусть мы заблудились, пусть вьюга бушует,

Но смерти от ляхов ваш царь не минует!..

Веди ж нас, так будет тебе за труды;

Иль бойся: не долго у нас до беды!

Заставил всю ночь нас пробиться с метелью…

Но что там чернеет в долине за елью?”

“Деревня!- сарматам в ответ мужичок: -

Вот гумна, заборы, а вот и мосток.

За мною! в ворота!- избушечка эта

Во всякое время для гостя нагрета.

Войдите , не бойтесь!” - “Ну, то-то, москаль!..

Какая же, братцы, чертовская даль!

Такой я проклятой не видывал ночи,

Слепились от снегу соколии очи…

Жупан мой -хоть выжми, нет нитки сухой!-

Вошед, проворчал так сармат молодой.

Вина нам, хозяин! мы смокли, иззябли!

Скорей!.. не заставь нас приняться за сабли!”

Вот скатерть простая на стол постлана;

Поставлено пиво и кружка вина,

И русская каша и щи пред гостями,

И хлеб перед каждым большими ломтями.

В окончины ветер, бушуя, стучит;

Уныло и с треском лучина горит.

Давно уж за полночь!..

Сном крепким объяты,

Лежат беззаботно по лавкам сарматы.

Все в дымной избушке вкушают покой;

Один, настороже, Сусанин седой

Вполголоса молит в углу у иконы

Царю молодому святой обороны!..

Вдруг кто-то к воротам подъехал верхом.

Сусанин поднялся и в двери тайком…

“Ты ль это, родимый?.. А я за тобою!

“Куда ты уходишь ненастной порою?

За полночь… а ветер еще не затих;

Наводишь тоску лишь на сердце родных!”

“Приводит сам бог тебя к этому дому,

Мой сын, поспешай же к царю молодому,

Скажи Михаилу, чтоб скрылся скорей,

Что гордые ляхи, по злобе своей,

Его потаенно убить замышляют

И новой бедою Москве угрожают!

Скажи, что Сусанин спасает царя,

Любовью к отчизне и вере горя.

Скажи, что спасенье в одном лишь побеге

И что уж убийцы со мной на ночлеге”.

“Но что ты затеял? подумай, родной!

Убьют тебя ляхи… Что будет со мной?

И с юной сестрою и с матерью хилой?”

“Творец защитит вас святой своей силой.

Не даст он погибнуть, родимые, вам:

Покров и помощник он всем сиротам.

Прощай же, о сын мой, нам дорого время;

И помни: я гибну за русское племя!”

Рыдая, на лошадь Сусанин младой

Вскочил и помчался свистящей стрелой.

Луна между тем совершила полкруга;

Свист ветра умолкнул, утихнула вьюга.

На небе восточном зарделась заря,

Проснулись сарматы - злодеи царя.

“Сусанин!- вскричали,- что молишься богу?

Теперь уж не время - пора нам в дорогу!”

Оставив деревню шумящей толпой,

В лес темный вступают окольной тропой.

Сусанин ведет их… Вот утро настало,

И солнце сквозь ветви в лесу засияло:

То скроется быстро, то ярко блеснет,

То тускло засветит, то вновь пропадет.

Стоят не шелохнясь и дуб и береза,

Лишь снег под ногами скрипит от мороза,

Лишь временно ворон, вспорхнув, прошумит,

И дятел дуплистую иву долбит.

Друг з а другом и дут в молчаньи сарматы;

Всё дале и дале седой их вожатый.

Уж солнце высоко сияет с небес,

Всё глуше и диче становится лес!

И вдруг пропадает тропинка пред ними:

И сосны и ели, ветвями густыми

Склонившись угрюмо до самой земли,

Дебристую стену из сучьев сплели.

Вотще настороже тревожное ухо:

Всё в том захолустье и мертво и глухо…

“Куда ты завел нас?” - лях старый вскричал.

“Туда, куда нужно!- Сусанин сказал.-

Убейте! замучьте!- моя здесь могила!

Но знайте и рвитесь: я спас Михаила!

Предателя, мнили, во мне вы нашли:

Их нет и не будет на Русской земли!

В ней каждый отчизну с младенчества любит

И душу изменой свою не погубит”.

“Злодей!- закричали враги, закипев,-

Умрешь под мечами!” - “Не страшен ваш гнев!

Кто русский по сердцу, тот бодро, и смело,

И радостно гибнет за правое дело!

Ни казни, ни смерти и я не боюсь:

Не дрогнув, умру за царя и за Русь!”

“Умри же!- сарматы герою вскричали,

И сабли над старцем, свистя, засверкали!-

Погибни, предатель! Конец твой настал!”

И твердый Сусанин весь в язвах упал!

Снег чистый чистейшая кровь обагрила:

Она для России спасла Михаила!

К N. N.

Я не хочу любви твоей,

Я не могу ее присвоить;

Я отвечать не в силах ей,

Моя душа твоей не стоит.

Полна душа твоя всегда

Одних прекрасных ощущений,

Ты бурных чувств моих чужда,

Чужда моих суровых мнений.

Прощаешь ты врагам своим -

Я не знаком с сим чувством нежным

И оскорбителям моим

Плачу отмщеньем неизбежным.

Лишь временно кажусь я слаб,

Движеньями души владею

Не христианин и не раб,

Прощать обид я не умею.

Мне не любовь твоя нужна,

Занятья нужны мне иные:

Отрадна мне одна война,

Одни тревоги боевые.

Любовь никак нейдет на ум:

Увы! моя отчизна страждет,-

Душа в волненьи тяжких дум

Теперь одной свободы жаждет.

***

Ах, тошно мне

И в родной стороне:

Всё в неволе,

В тяжкой доле,

Видно, век вековать.

Долго ль русский народ

Будет рухлядью господ,

И людями,

Как скотами,

Долго ль будут торговать?

Кто же нас кабалил,

Кто им барство присудил,

И над нами,

Бедняками,

Будто с плетью посадил?

По две шкуры с нас дерут,

Мы посеем - они жнут,

И свобода

У народа

Силой бар задушена.

А что силой отнято,

Силой выручим мы то,

И в привольи,

На раздольи

Стариною заживем.

А теперь господа

Грабят нас без стыда,

И обманом

Их карманом

Стала наша мошна.

Бара с земским судом

И с приходским попом

Нас морочат

И волочат

По дорогам да судам.

А уж правды нигде

Не ищи, мужик, в суде,

Без синюхи

Судьи глухи,

Без вины ты виноват.

Чтоб в палату дойти,

Прежде сторожу плати,

За бумагу,

За отвагу -

Ты за все про все давай!

Там же каждая душа

Покривится из гроша:

Заседатель,

Председатель,

Заодно с секретарем.

Нас поборами царь

Иссушил, как сухарь:

То дороги,

То налоги,

Разорили нас вконец.

А под царским орлом

Ядом потчуют с вином,

И народу

Лишь за воду

Велят вчетверо платить.

Уж так худо на Руси,

Что и боже упаси!

Всех затеев

Аракчеев

И всему тому виной.

Он царя подстрекнет,

Царь указ подмахнет,

Ему шутка,

А нам жутко,

Тошно так, что ой, ой, ой!

А до бога высоко,

До царя далеко,

Да мы сами

Ведь с усами,

Так мотай себе на ус.

РОГНЕДА

А. А. Воейковой

Потух последний солнца луч;

Луна обычный путь свершала -

То пряталась, то из-за туч,

Как стройный лебедь, выплывала;

И ярче заблистав порой,

Над берегом Лыбеди скромной,

Свет бледный проливала свой

На терем пышный и огромной.

Все было тихо… лишь поток,

Журча, роптал между кустами

И перелетный ветерок

В дуброве шелестел ветвями.

Как месяц утренний, бледна,

Рогнеда в горести глубокой

Сидела с сыном у окна

В светлице ясной и высокой.

От вздохов под фатой у ней

Младые перси трепетали,

И из потупленных очей,

Как жемчуг, слезы упадали.

Глядел невинный Изяслав

На мать умильными очами,

И, к персям матери припав,

Он обвивал ее руками.

“Родимая!- твердил он ей,-

Ты все печальна, ты все вянешь:

Когда же будешь веселей,

Когда грустить ты перестанешь?

О! полно плакать и вздыхать,

Твои мне слезы видеть больно,-

Начнешь ты только горевать,

Встоскуюсь вдруг и я невольно.

Ты б лучше рассказала мне

Деянья деда Рогволода,

Как он сражался на войне,

И о любви к нему народа”. -

“О ком, мой сын, напомнил ты?

Что от меня узнать желаешь?

Какие страшные мечты

Ты сим в Рогнеде пробуждаешь!..

Но так и быть; исполню я,

Мой сын, души твоей желанье:

Пусть Рогволодов дух в тебя

Вдохнет мое повествованье;

Пускай оно в груди младой

Зажжет к делам великим рвенье,

Любовь к стране твоей родной

И к притеснителям презренье…

Родитель мой, твой славный дед,

От тех варягов происходит,

Которых дивный ряд побед

Мир в изумление приводит.

Покинув в юности своей

Дремучей Скании дубравы,

Вступил он в землю кривичей

Искать владычества и славы.

Народы мирной сей страны

На гордых пришлецов восстали,

И смело грозных чад войны

В руках с оружием встречали…

Но тщетно! роковой удел

Обрек в подданство их герою -

И скоро дед твой завладел

Обширной Севера страною.

Воздвигся Полоцк. Рогволод

Приветливо и кротко правил

И, привязав к себе народ,

Власть князя полюбить заставил…

При Рогволоде кривичи

Томились жаждой дел великих;

Сверкали в дебрях им мечи,

Литовцев поражая диких.

Иноплеменные цари

Союза с Полоцком искали,

И чуждые богатыри

Ему служить за честь вменяли”.

Но шум раздался у крыльца…

Рогнеда повесть прерывает

И видит: пыль и пот с лица

Гонец усталый отирает.

“Княгиня!- он вещал, войдя: -

Гоня зверей в дубраве смежной,

Владимир посетить тебя

Прибудет в терем сей прибрежной”. -

“И так он вспомнил об жене…

Но не желание свиданья…

О нет! влечет его ко мне -

Одна лишь близость расстоянья!” -

Вещала - и сверкнул в очах

Негодованья пламень дикий.

Меж тем уж пронеслись в полях

Совы полуночные крики…

Сгустился мрак… луна чуть-чуть

Лучом трепещущим светила;

Холодный ветер начал дуть,

И буря страшная завыла!

Лыбедь вскипела меж брегов;

С деревьев листья полетели;

Дождь проливной из облаков,

И град, и вихорь зашумели,

Скопились тучи… и с небес

Вилася молния змиею;

Гром грохотал - от молний лес

То здесь, то там пылал порою!..

Внезапно с бурей звук рогов

В долине глухо раздается:

То вдруг замолкнет средь громов,

То снова с ветром пронесется…

Вот звуки ближе и громчей…

Замолкли… снова загремели…

Вот топот скачущих коней,

И всадники на двор взлетели.

То был Владимир. На крыльце

Его Рогнеда ожидала;

На сумрачном ее лице

Неведомая страсть пылала.

Смущенью мрачность приписав,

Герой супругу лобызает

И, сына милого обняв,

Его приветливо ласкает.

Отводят отроки коней…

С Рогнедой князь идет в палаты,

И вот, в кругу богатырей,

Садится он за пир богатый.

Под тучным вепрем стол трещит,

Покрытый скатертию браной;

От яств прозрачный пар летит

И вьется по избе брусяной.

Звездясь, янтарный мед шипит,

И ходит чаша круговая.

Все веселятся… но грустит

Одна Рогнеда молодая.

“Воспой деянья предков нам!” -

Бояну витязи вещали.

Певец ударил по струнам -

И вещие зарокотали.

Он славил Рюрика судьбу,

Пел Святославовы походы,

Его с Цимискием борьбу

И покоренные народы;

Пел удивление врагов,

Его нетрепетность средь боя,

И к славе пылкую любовь,

И смерть, достойную героя…

Бояна пламенным словам

Герои с жадностью внимали

И, праотцев чудясь делам,

В восторге пылком трепетали.

Певец умолкнул… но опять

Он пробудил живые струны

И начал князя прославлять

И грозные его перуны:

“Дружины чуждые громя,

Давно ль наполнил славой бранной

Ты дальней Нейстрии поля

И Альбиона край туманной?

Давно ли от твоих мечей

Упали Полоцка твердыни

И нивы храбрых кривичей

Преобратилися в пустыни?

Сам Рогволод…” Вдруг тяжкий стон

И вопль отчаянья Рогнеды

Перерывают гуслей звон

И радость шумную беседы…

“О, успокойся, друг младой!-

Вещал ей князь,- не слез достоин,

Но славы, кто в стране родной

И жил и кончил дни как воин.

Воскреснет храбрый Рогволод

В делах и чадах Изяслава,

И пролетит из рода в род

Об нем, как гром гремящий, слава”.

Рогнеды вид покойней стал;

В очах остановились слезы,

Но в них какой-то огнь сверкал,

И на щеках пылали розы…

При стуках чаш Боян поет,

Вновь тешит князя и дружину…

Но кончен пир - и князь идет

В великолепную одрину.

Сняв меч, висевший при бедре,

И вороненые кольчуги,

Он засыпает на одре

В объятьях молодой супруги.

Сквозь окон скважины порой

Проникнув, молния пылает

И брачный одр во тьме ночной

С четой лежащей освещает.

Бушуя, ставнями стучит

И свищет в щели ветр порывный;

По кровле град и дождь шумит,

И гром гремит бесперерывный.

Князь спит покойно…

Тихо встав, Рогнеда светоч зажигает

И в страхе, вся затрепетав,

Меч тяжкий со стены снимает…

Идет… стоит… ступила вновь…

Едва дыханье переводит…

В ней то кипит, то стынет кровь…

Но вот… к одру она подходит…

Уж поднят меч!.. вдруг грянул гром,

Потрясся терем озаренный -

И князь, объятый крепким сном,

Воспрянул, треском пробужденный,-

И пред собой Рогнеду зрит…

Ее глаза огнем пылают…

Поднятый меч и грозный вид

Преступницу изобличают…

Меч выхватив, ей князь вскричал:

“На что дерзнула в исступленье?..” -

“На то, что мне повелевал

Ужасный Чернобог,- на мщенье!” -

“Но долг супруги, но любовь?..” -

“Любовь! к кому?.. к тебе, губитель?..

Забыл, во мне чья льется кровь,

Забыл ты, кем убит родитель!..

Ты, ты, тиран, его сразил!

Горя преступною любовью,

Ты жениха меня лишил

И братнею облился кровью!

Испепелив мой край родной,

Рекой ты кровь в нем пролил всюду

И Полоцк, дивный красотой,

Преобратил развалин в груду.

Но недовольный… местью злой

К бессильной пленнице пылая,

Ты брак свой совершил со мной

При зареве родного края!

Повлек меня в престольный град;

Тебе я сына даровала…

И что ж?., еще презренья хлад

В очах тирана прочитала!..

Вот страшный ряд ужасных дел,

Владимира покрывших славой!

Не через них ли приобрел

Ты на любовь Рогнеды право?..

Страдала, мучилась, стеня,

Вся жизнь текла моя в кручине;

Но, боги! не роптала я

На вас в злосчастиях доныне!..

Впервые днесь ропщу!.. увы!..

Почто губителя отчизны

Сразить не допустили вы

И совершить достойной тризны!

С какою б жадностию я

На брызжущую кровь глядела,

С каким восторгом бы тебя,

Тиран, угасшего узрела!..”

Супруг, слова прервав ее,

В одрину стражу призывает.

“Ждет смерть, преступница, тебя!-

Пылая гневом, восклицает.-

С зарей готова к казни будь!

Сей брачный одр пусть будет плаха!

На нем пронжу твою я грудь

Без сожаления и страха!”

Сказал - и вышел.

Вдруг о том Мгновенно слух распространился -

И терем, весь объятый сном,

От вопля женщин пробудился…

Бегут к княгине, слезы льют;

Терзаясь близостью разлуки,

Себя в младые перси бьют

И белые ломают руки…

В тревоге все - лишь Изяслав

В объятьях сна, с улыбкой нежной,

Лежит, покровы разметав,

Покой вкушая безмятежный.

Об участи Рогнеды он

В мечтах невинности не знает;

Ни бури рев, ни плач, ни стон

От сна его не пробуждает.

Но перестал греметь уж гром,

Замолкли ветры в чаще леса,

И на востоке голубом

Редела мрачная завеса.

Вся в перлах, злате и сребре,

Ждала Рогнеда без боязни

На изукрашенном одре

Назначенной супругом казни.

И вот денница занялась,

Сверкнул сквозь окна луч багровый

И входит с витязями князь

В одрину, гневный и суровый.

“Подайте меч!” - воскликнул он,

И раздалось везде рыданье,-

“Пусть каждого страшит закон!

Злодейство примет воздаянье!”

И, быстро в храмину вбежав:

“Вот меч! коль не отец ты ныне,

Убей!- вещает Изяслав,-

Убей, жестокий, мать при сыне!”

Как громом неба поражен,

Стоит Владимир и трепещет,

То в ужасе на сына он,

То на Рогнеду взоры мещет…

Речь замирает на устах,

Сперлось дыханье, сердце бьется;

Трепещет он; в его костях

И лютый хлад и пламень льется,

В душе кипит борьба страстей:

И милосердие и мщенье…

Но вдруг с слезами из очей -

Из сердца вырвалось: прощенье!

1827 или 1822

Content

К.Рылеев Избранное